Менгеле стоял, как орел, высматривающий свою добычу. В свои тридцать три года он выглядел довольно привлекательно: любил зачесывать волосы назад и носил безупречную форму СС с золотой розеткой[24], приколотой к лацкану, всегда до блеска чистил ботинки, даже в таком убогом месте [82]. Когда он улыбался, было невозможно не заметить щель между двумя передними зубами, но, несмотря на это, молодой Менгеле был настолько хорош собой, что мог бы стать кинозвездой, как позже описывали его многие бывшие заключенные-женщины. Менгеле работал в лагере уже год. По его повязке на руке прибывавшие в концлагерь сразу понимали, что он врач, только завидев его на перроне. Поезда привозили евреев со всей Европы: с территорий самого Рейха, из Польши, Франции, Нидерландов, Бельгии, Италии, Румынии, Венгрии и других стран, либо оккупированных немцами, либо государств-союзников Рейха.
Евреи ожидают отбора на платформе в Освенциме-Биркенау. Фотоархив Яд ва-Шем, Иерусалим
В вагонах, изначально предназначенных для перевозки крупного рогатого скота, целые семьи теснились без возможности прилечь или даже присесть. Двери были заперты снаружи, чтобы никто не мог выбраться. Как сардины в консервной банке, мужчины, женщины и дети ехали несколько дней, не зная, куда их везут. Туалетов в вагонах не было, и на все время пути в каждом вагоне было два ведра: одно с водой, а другое – для туалета. Вонь стояла невыносимая, а маленькие окна вагонов располагались высоко и были замотаны колючей проволокой. Через них пассажиры умоляли тех, кто находился снаружи поезда, дать им что-нибудь попить. Жажда была неутолимой. Однажды на одной из остановок между Румынией и Освенцимом охранник согласился дать евреям немного воды в обмен на пять золотых часов. Это было абсурдное и несоразмерное требование, но румынские евреи, запертые в вагоне, быстро собрали требуемое. Забрав часы, охранник в жесте чистого садизма бросил ведро с водой на землю, и никто не смог выпить ничего, кроме нескольких капель [83]. Другие евреи, депортированные с греческого острова Корфу, где существовала одна из старейших еврейских общин в Европе, провели двадцать семь дней в дороге без еды и воды. Когда поезд прибыл в лагерь смерти, никто не послушался приказа выйти: половина пассажиров была мертва, другая половина находилась в коме [84]. Ситуация была настолько опасной и унизительной, что казалось, хуже этого путешествия ничего быть не может. На самом же деле это было только начало, и пассажиров ждало нечто более ужасное. Освенцим действительно являлся фабрикой смерти.
Дым из труб крематориев виднелся за двенадцать миль как знак того, что их ждало впереди. Поезд остановился у платформы, и двери с грохотом распахнулись. Залаяли сторожевые собаки, и раздались приказы на немецком языке, которого многие даже не понимали. Наконец кто-то начал переводить: все должны высадиться и положить свой багаж на землю рядом с поездом. Чтобы сойти с поезда, нужно было переступить через тела тех, кто погиб в пути, будь то незнакомые люди или родственники. Воздух снаружи наполнялся запахом горящей человеческой плоти [85].
Нацисты все спланировали: выгружаемые из вагонов массы быстро делились на две большие группы: мужчины – в одну сторону, женщины и дети до тринадцати лет – в другую [86]. Затем толпа медленно двигалась вперед в одной линии, пока не подходила к врачу СС. В тот день задача отбора заключенных легла на Менгеле. Временами он улыбался, что придавало его лицу юношеское выражение. Почти ласково он спрашивал, не болен ли кто-нибудь, и велел больным отойти влево и присоединиться к пожилым людям и женщинам с детьми.
Менгеле быстро осматривал каждого человека и за долю секунды щелчком указательного пальца определял, в какую сторону ему идти. Никто тогда не знал, что пойти налево – значит сразу умереть в газовых камерах, а пойти направо – значит прожить еще немного, работая на убой.
Освенцим являлся центром всей нацистской системы концентрационных лагерей; ни в одном другом лагере не было столько персонала и заключенных, и ни в одном не было убито столько людей [87]. В Освенциме все было гораздо суровее. В отличие от лагерей Треблинка, Белжец, Собибор и Хелмно, из которых мало кто выбрался живым, Освенцим функционировал не только как лагерь смерти, но и как концентрационный лагерь – в нем содержались заключенные для принудительного труда. С точки зрения логистики нацистов Освенцим имел два больших преимущества: он находился рядом с железнодорожным узлом и вдали от посторонних глаз. Лагерь располагался на окраине польского города Освенцим. В первые месяцы Второй мировой войны нацисты включили этот город – как и всю Западную Польшу – в состав Третьего рейха и дали ему немецкое название Аушвиц. Деревянные дома и казармы, принадлежавшие польской армии, стали использовать в качестве лагеря для заключенных.
Первый поезд прибыл в Освенцим в июне 1940 года, доставив 728 поляков из тюрьмы под Краковом, обвиненных в «антигерманской деятельности» [88]. Почти два года поляки составляли подавляющее большинство заключенных Освенцима. Евреи среди них не являлись значительной группой, поскольку практически вся еврейская община в оккупированной Польше оставалась в гетто. После вторжения немцев в Советский Союз в июне 1941 года в лагерь в большом количестве стала прибывать еще одна категория: советские военнопленные. К октябрю того же года их насчитывалось десять тысяч человек. Они очень пригодились для выполнения поставленной Гиммлером задачи: подготовить Освенцим к «окончательному решению» «еврейского вопроса» [89]. Это был эвфемизм, которым нацисты обозначали массовое уничтожение евреев. На самом деле немцы никогда не говорили об убийствах прямо, предпочитая более мягкие выражения вроде «особого обращения». Нацисты изгнали жителей деревни Бжезинка, расположенной в двух милях от основного лагеря, после чего советские заключенные снесли деревенские дома, разровняли землю и осушили болотистую местность [90]. Они построили подъездные пути и 250 бараков, предназначенных для размещения 200 000 заключенных. Польское название деревни заменили на немецкое: Биркенау. На территории лагеря построили четыре крематория, оснащенных пятнадцатью печами. В одной газовой камере одновременно могли находиться около трех тысяч человек – в один день стало возможно уничтожение тысяч жизней.
Первая группа евреев, депортированных из Европы, прибыла в Освенцим весной 1942 года. Стремясь избежать беспорядков или других инцидентов по дороге в газовую камеру, эсэсовцы держали свои истинные намерения в секрете. В первой комнате охранники СС приказывали всем раздеться – мужчинам, женщинам, детям,– заявив, что их отведут принять душ после долгого путешествия на поезде. Если безоружные и измученные гражданские лица и не сопротивлялись, то уж точно испытывали сильное смущение, особенно ортодоксальные евреи, не снимавшие одежду даже перед собственными супругами. Но выбора не было. Чтобы избежать паники, нацисты расклеивали на стенах объявления с просьбой запомнить номер крючка, на который прибывшие повесили свою одежду, как будто они действительно должны были вернуться после «душа». В этой операции принимало участие рабочее подразделение из заключенных, называемое зондеркомандой, отвечавшее за грязную работу по последующему избавлению от тел[25].
Как только все заключенные оказывались в газовой камере, эсэсовцам и членам зондеркоманды приказывали уйти, а двери закрывали. Скорая помощь Красного Креста предоставила нацистам «Циклон Б», пестицид, первоначально использовавшийся в концентрационных лагерях для дезинфекции от паразитов. Нацистский санитарный врач надевал противогаз, поднимал крышки коротких бетонных труб, торчавших из земли через каждые сто футов снаружи здания, и засыпал гранулы пестицида. Как только гранулы соприкасались с воздухом, «Циклон Б» превращался в газ, который вырывался из отверстий «душевых кабин» и в течение нескольких секунд заполнял всю камеру [91]. В отчаянии люди карабкались друг на друга, пытаясь спастись от газа. В течение пяти минут все, кто находился в комнате, оказывались мертвы. Примерно через двадцать минут включали вентиляторы, чтобы разогнать газ. Затем двери снова открывали, и зондеркоманда приступала к своей тяжелой работе. Члены зондеркоманды собирали одежду и обувь жертв; направляли шланги с водой на тела, наваленные друг на друга до самого потолка. Нередко еврейские члены зондеркоманды узнавали среди трупов своих родственников.
Еще один отряд зондеркоманды был создан специально для вырывания золотых зубов у мертвецов. Менгеле вызывал заключенных, способных выполнять стоматологические операции, и многие дантисты добровольно вызывались, полагая, что смогут заниматься своей профессией в концлагере. В действительности же работа заключалась в том, чтобы вырывать золотые зубы у трупов и класть их в ведра, наполненные кислотой, растворявшей оставшуюся плоть. Когда тела уже не представляли никакой ценности, члены зондеркоманды переносили их в лифты, которые вели к мусоросжигательной печи. Грузовики собирали пепел и сбрасывали его в реку Вислу, расположенную в миле от места сжигания [92]. Этот процесс был настолько ужасен, что даже Гиммлер почувствовал тошноту, когда впервые стал свидетелем массового уничтожения заключенных в газовой камере [93].
В мае 1944 года война вступила в свою завершающую фазу. Союзники готовились к высадке в Нормандии на севере Франции, крупнейшей в истории военной операции на суше, воде и в воздухе одновременно. Тем временем нацисты, вместо того чтобы сосредоточить все свое внимание на фронте, решили начать самый интенсивный период уничтожения в Освенциме. За два месяца 430 000 евреев были депортированы из Венгрии после того, как гитлеровские войска оккупировали ее территорию. Фюрер отдал приказ о вторжении, опасаясь, что венгры, бывшие союзники Германии, последуют примеру итальянцев и выйдут из нацистского блока. Из каждых десяти человек, прибывавших на поездах из Венгрии, от семи до девяти отправлялись прямиком в газовые камеры [94].
Семья Эдит Эгер только что прибыла в Освенцим в числе группы евреев, депортированных из Кассы, города, который во время Второй мировой войны входил в состав Венгрии. Играла музыка, совершенно неуместная в такой обескураживающей обстановке, где ничего не объяснялось и все выполняли приказы, даже не моргнув глазом. Ее отец, Лайош, талантливый портной, преисполнился надежды, когда увидел у входа в лагерь надпись на немецком языке: Arbeit macht frei – «Труд освобождает».
«Видите? Это не может быть таким ужасным местом, – сказал он. – Мы просто поработаем немного, пока не закончится война» [95].
Сразу после этой фразы семью разделили. Отца поставили в мужскую очередь, он помахал рукой жене и двум дочерям, оставшимся в женской линии. Когда они оказались в первых рядах, Менгеле пристально посмотрел на Илону – мать Эдит. Кожа на лице у нее была гладкой, но волосы уже поседели. Она стояла между двумя дочерями-подростками, которые пытались ее защитить. Доктор СС направил Илону налево, где собирались люди, признанные непригодными к работе. Эдит, младшая дочь, попыталась последовать за матерью, но Менгеле не позволил ей этого сделать. Он взял Эдит за плечо и цинично сказал: «Ты скоро увидишь свою мать. Она просто собирается принять душ». Эдит повиновалась и пошла за своей сестрой Магдой направо, не зная, что они видят мать в последний раз [96]. Немного погодя Эдит спросила у заключенной, которая уже давно находилась в лагере, когда ей разрешат снова увидеть мать. Женщина холодно указала на дым, поднимающийся из одной из труб, и ответила: «Там горит твоя мать. Тебе лучше начать говорить о ней в прошедшем времени» [97]. Именно тогда Эдди, как ее называли близкие, поняла, что и отца она больше не увидит.
В очередной раз отправив в газовые камеры тысячи людей, Менгеле ходил по баракам в поисках развлечений. Как в спектакле театра абсурда, в тот вечер в лагере смерти играла женщина-скрипачка мирового класса. Доктор вошел со своими помощниками в один из женских бараков и снова встретил Эдди. По ее осанке и телосложению он, должно быть, догадался, что она танцовщица; на самом деле Эдит была не только балериной, но и гимнасткой. Менгеле подошел к ней и приказал: «Станцуй для меня». Девушка согласилась, не став протестовать. Она знала, что от этого зависит ее жизнь. Музыканты заиграли вступление к вальсу «Голубой Дунай», и Эдди с закрытыми глазами исполнила балетные па, как будто находилась в Будапештской опере.
Стараясь изо всех сил угодить человеку, который несколько часов назад отправил ее мать и отца в крематорий, она слышала, как он обсуждает со своими помощниками, кто отправится в газовую камеру следующим.
Эдди молилась. Ей казалось, что, доставив Менгеле удовольствие, она спасет свою жизнь. В конце представления он бросил ей кусок хлеба, чтобы показать, что ему понравилось. Несмотря на то что Эдди умирала от голода, она щедро поделилась им с сестрой и другими заключенными, которые навсегда запомнили этот жест. Несколько месяцев спустя, во время «Марша смерти» после освобождения лагеря, когда она уже не могла идти на морозе, те же заключенные вынесли ее и спасли ей жизнь.
Менгеле пощадил Эдди, но лишил ее родителей. На протяжении десятилетий воспоминания о его цинизме преследовали ее. Уже будучи взрослой, живя в Соединенных Штатах, она по-прежнему видела лицо этого человека в повседневные моменты, например на рыбном рынке, когда слышала, как продавец обращается к ней по имени [98]. Большую часть своей жизни Эдди возвращалась мыслями к одним и тем же образам: она, ее мать и сестра, стоящие за руку в очереди в лагере; белозубая улыбка Менгеле. Ее преследовали сомнения: если бы она представила мать как сестру, смогла бы она ее спасти? Скорее всего, нет. Точное число жертв, выбранных Менгеле, не установлено, но наверняка исчисляется тысячами, что подтверждается ордером на арест, выданным немецким судом в 1981 году на основании показаний нескольких свидетелей. Для Менгеле мать Эдди была лишь одной из тысяч, которых он отправил в газовые камеры за почти двадцать месяцев пребывания в Освенциме, особенно весной 1944 года, самый смертоносный период в лагере. В том же месяце, когда Эдди прибыла в Освенцим, Ису и Шарлотту Гроссман депортировали из Словакии вместе со своими дочерьми-близнецами Верой и Ольгой. Они были очень состоятельной еврейской семьей, но за три года лишились всего, скрываясь от нацистов. Они прятались в лесу, пока их выслеживали, как зверей. Когда деньги закончились, люди, которые их защищали, сдали Гроссманов нацистам и всю семью насильно посадили в поезд для скота в Освенцим. Их прибытие в лагерь ничем не отличалось от других: им пришлось перепрыгивать через тела тех, кто умер во время поездки. Среди хаоса – криков, побоев, плача и лая собак – они услышали приказ на немецком: «Zwillinge raus!» – «Близнецов отдельно!» Шарлотта впала в шок. Она не знала, что делать, боясь, что у нее отнимут маленьких девочек. К ней подошла заключенная женщина-полька, которая собирала вещи, оставленные только что прибывшими, и тихо сказала: «Это ваши близнецы? Бегите скорее с ними, если хотите остаться в живых». Ису, отцу семейства, в тот момент было далеко за пятьдесят; при высадке его отделили от остальных членов семьи, и больше они не виделись [99]. Взяв дочерей, Шарлотта представилась охраннику СС: «Это мои близнецы». Сразу же всех троих отвели к Менгеле.
Доктор проводил очередной отбор на платформе, держа хлыст в белых перчатках. Этот образ поразил Веру, которой было всего шесть лет. Ее внимание привлекли также тщательно вычищенная одежда и щель между передними зубами. В ее детском наивном сознании промелькнула мысль, что Менгеле со своими каштановыми волосами и карими глазами скорее напоминает цыгана и совсем не походит на стереотип светловолосого «арийца». Охранник сказал Менгеле, что он привел для него мать и ее дочерей-близнецов. «Этого не может быть!» – закричал доктор, увидев голубые глаза и светлую кожу женщины – классический пример «арийской» внешности, в то время как девочки были более смуглыми. «Где вы нашли этих цыганских детей?» – спросил он. Шарлотта проигнорировала свой страх и решительно ответила: «Они не цыгане. Я еврейка из Словакии, и это мои дочери». – «Хорошо», – сказал Менгеле и приказал отвести всех троих в блок близнецов.
Обычно в таких случаях матерям не разрешалось сопровождать детей – история Шарлотты стала редким исключением. Большой холодный блок, где содержались близнецы, находился в женском лагере в Биркенау [100]. Там проживали около 350 пар близнецов, в основном девочки в возрасте от двух до шестнадцати лет, почти все – еврейки из Венгрии и Чехии. Близнецов мужского пола от четырех до шестнадцати лет – их было около ста – держали в другом блоке. Менгеле потребовался всего год, чтобы создать личную секцию из близнецов, доступных для его экспериментов. Его наставнику, Отмару фон Вершуеру, в рамках его исследований, начатых в 1927 году, на это понадобилось восемь лет. Помимо того что Менгеле в рекордные сроки собрал столько близнецов в Освенциме, ему не приходилось беспокоиться о расходах, бюрократических барьерах и прежде всего о получении согласия людей на проведение исследований [101].
В рамках первого эксперимента Менгеле поместил новых подопытных в деревянную клетку, выстланную соломой. Пространство было настолько маленьким, что Вера и Ольга не могли двигаться, стоять и сидеть; им удавалось только приседать, положив голову на ногу. Шарлотта и ее дочери пробыли в этой клетке почти две недели, еду им давали через решетку. Менгеле приходил каждый день, чтобы делать им спинальные инъекции, от которых детей парализовало. Вера постоянно чувствовала себя плохо, а у Ольги кружилась голова, она падала в обморок [102]. От одного из уколов на теле Веры появились большие волдыри, и она не понимала, что происходит. Не объясняя своих действий, Менгеле ввел девочке другое вещество, от которого волдыри исчезли. Он был доволен результатом и с гордостью рассказал об эксперименте своим коллегам из СС [103].
Нацистский врач хотел, чтобы каждая конечность тел Веры и Ольги была тщательно измерена и зафиксирована. Менгеле не мог тратить время на эту изнурительную и долгую работу, поэтому, помимо использования заключенных в качестве подопытных, Менгеле заставлял бесплатно работать на себя многочисленных высокообразованных заключенных, которые учились в известных европейских университетах. Они часто радовались «возможности» работать, поскольку это сохраняло им жизнь. Одной из них стала графиня Мартина Пузына, которую отправили в Освенцим за участие в Польском Сопротивлении, подпольном движении, боровшемся против немецкой оккупации Польши. Ее арестовали в марте 1943 года, через пять месяцев депортировали, а по прибытии в лагерь определили на каторжные работы. От тяжелого труда она вскоре ослабла, заразилась тифом и попала в больницу, что в Освенциме считалось смертным приговором. Менгеле регулярно посещал пациентов, чтобы определить, у кого из них плохой прогноз и кого можно сразу же убить – это была еще одна его обязанность как лагерного врача. Он быстро осмотрел Пузыну и уже собирался покинуть ее постель, когда другой врач заметил, что она антрополог. Менгеле спросил про ее образование, и женщина слабым голосом рассказала, что была ассистентом профессора Яна Чекановского, известного антрополога, разработавшего систему классификации европейских рас. Менгеле был впечатлен академическим и аристократическим происхождением сорокадвухлетней женщины и приказал ей явиться в его кабинет.
Слишком слабая, чтобы ходить, Пузына с помощью двух заключенных добралась до его кабинета. Как на собеседовании, Менгеле спросил ее, чем она занималась с момента прибытия в Освенцим. Он рассмеялся, когда графиня рассказала, что ее работа заключалась в переноске тяжелых камней. Вскоре они завели разговор об антропологии, сравнительных исследованиях с близнецами и правильных способах проведения измерений. В конце концов он приказал выдать графине дополнительную порцию еды и повысил ее статус до заключенного-врача. Доктору Пузыне отвели комнату, специально оборудованную всеми необходимыми инструментами: швейцарскими штангенциркулями, компасами, линейками и т. д. – и выделили в помощь двух ассистентов – студента-антрополога, помогавшего проводить измерения, и молодую женщину, которая записывала полученные данные.
Заключенные, которых Менгеле отправлял к Пузыне, должны были часами ждать в неотапливаемом помещении в холодную польскую погоду, совершенно голые и беспомощные. Многие из них были детьми. Доктор Пузына неустанно измеряла ширину и длину глаз и носа, расстояния между ними, уши, челюсти и другие детали [104]. Маленькие Вера и Ольга также подвергались этим тщательным обследованиям. Без одежды, замерзшие, они часами ждали, пока их измерят, сделают рентгеновские снимки, анализы крови и отпечатки ладоней и ступней. Дина Готлибова, молодая чешская художница, нанятая Менгеле, зарисовывала их тела.
Цель исследования заключалась в том, чтобы сравнить девочек-близнецов и определить, что является генетически наследуемым признаком, а что – результатом воздействия условий окружающей среды. Эта концепция XIX века, разработанная британцем Фрэнсисом Гальтоном, спустя годы возродилась в Германии и пережила бум в 1920-х, после публикации работ врача Германа Вернера Сименса. Сименс заложил методологические основы исследований близнецов, впоследствии расширенные Вершуером, наставником Менгеле. В 1930-е годы немецкие ученые считали исследования близнецов идеальным способом изучения наследственности человека, а также генетических заболеваний и «расовой биологии» – модной в то время «науки».
Первым шагом в рамках подобных исследований было установление того, какие близнецы являются однояйцевыми, а какие – разнояйцевыми. Основное предположение заключалось в следующем: поскольку различия между разнояйцевыми близнецами обусловлены генетической наследственностью и внешними условиями, а различия между однояйцевыми близнецами возникают исключительно под влиянием окружающей среды, сравнение обеих категорий близнецов позволяет определить, насколько влиятельны наследственные факторы по сравнению с условиями окружающей среды. Различить типы близнецов не так просто, поскольку для этого требуется анализ плаценты и амниотического мешка – даже сейчас. Вершуер осуществил прорыв в этой области благодаря изобретению нового метода, основанного на наблюдении за анатомическими и психологическими характеристиками. Он составил опросник, который учитывал пятнадцать наследственных признаков, включая, в частности, группу крови, резус-фактор, обнаруженный на эритроцитах, отпечаток ладони, цвет глаз (градация на шестнадцать различных оттенков) и форму ушей (разделенных на девятнадцать подформ). Поэтому Менгеле, заставляя детей часами стоять на холоде нагишом, всего лишь пытался определить, каким типом близнецов они являются [105].
Антропометрические тесты изнуряли, но самый травматичный опыт ждал Веру впереди. В какой-то момент ее заперли одну в комнате, заставленной стеклянными контейнерами с человеческими органами и частями тела – там были уши, носы и даже пенис маленького мальчика. Почувствовав, что за ней кто-то наблюдает, Вера обернулась и заметила еще одну полку, заставленную законсервированными глазами всех цветов: голубыми, зелеными, карими – и все они смотрели на нее. Вера в ужасе упала на пол. Даже будучи совсем маленьким ребенком, она понимала, что эти глаза взяты у других заключенных. Неужели она будет следующей? Она дрожала всем телом, когда в комнату вошел Менгеле. Он поднял девочку с пола, положил на носилки и закапал ей что-то в глаза, а после крикнул: «Убирайся!» Вера тут же убежала к ожидавшей ее матери [106].
Менгеле пытался изменить цвет детской радужки с помощью химических веществ. Его эксперименты вызывали у детей покраснение, отек и нагноение глаз. Доктор Элла Лингенс, работавшая с Менгеле, рассказала, что новорожденный по имени Дагмар умер после инъекции, которая должна была сменить цвет его радужки на голубой. Согласно словам Ромуальды Цесьельска, заключенной, отвечавшей за детский блок в Биркенау, Менгеле выбрал для этого эксперимента тридцать шесть несовершеннолетних. Они испытывали сильную боль, а один из них практически ослеп [107].
С 1930-х годов считается, что гормоны или ферменты могут играть определенную роль в развитии пигментации глаз. Существует предположение, что ген активируется веществом-посредником и, как следствие, стимулирует выработку пигмента. Менгеле изучал влияние внешних факторов на генетическую детерминацию пигментации глаз. Эти исследования были особенно важны в период нацизма, поскольку структура и цвет радужной оболочки использовались в вышеупомянутых расовых отчетах и позволяли определить, имеет ли человек арийское или еврейское происхождение. Менгеле занимался этими экспериментами под прямым контролем Берлина.
Менгеле начал собирать глаза цыган, как только прибыл в Освенцим. Каждое глазное яблоко помещалось в пронумерованную банку и затем отправлялось в Институт кайзера Вильгельма, где материал попадал к биологу-исследователю Карин Магнуссен, с которой Менгеле познакомился во время своих визитов в институт во время войны. В рамках нескольких встреч они обсуждали научную работу и трудности исследований в Берлине. Менгеле ничего не понимал в области гистологии или биохимии глаза – Магнуссен была единственным специалистом в этой области в Институте кайзера Вильгельма, и именно она определяла, какие вещества Менгеле должен использовать для экспериментов над детьми. В Берлине Магнуссен проверяла эффективность различных гормонов и фармакологически активных веществ на развитии пигментации глаз у кроликов. Никто точно не знает, что именно Менгеле капал в глаза детям, но кажется вполне очевидным, что это были те же вещества, что Магнуссен использовала на животных. После войны исследователям удалось идентифицировать одно из них: адреналин, гормон стресса. Менгеле раскрыл эту информацию польскому заключенному, доктору Рудольфу Диму, утверждая, что гормон может изменить цвет радужной оболочки глаза.
В Институте кайзера Вильгельма доктор Магнуссен проводила исследование гетерохромии – заболевания, при котором у человека радужки разного цвета. Сотрудник института, работавший в области криминальной биологии, выявил цыганскую семью, в которой это заболевание встречалось часто, в том числе у близнецов. Позже, весной 1943 года, Магнуссен даже сфотографировала этих близнецов, но после их депортации в Освенцим потеряла к ним доступ [108]. Только с помощью Менгеле ей удалось установить их семейную генеалогию и выяснить генетическое наследие, определявшее цвет глаз каждого человека. Магнуссен попросила в случае смерти кого-либо из членов семьи прислать ей протокол вскрытия и глаза покойного.
Заключенный Янку Векслер, врач румынского происхождения, работал в «цыганском лагере». Менгеле указал ему на членов семьи Мехау, обладающих гетерохромией, и сказал, что в случае их смерти Векслер должен аккуратно извлечь их глаза, сохранить их и отправить на исследование в Берлин.
В течение нескольких месяцев восемь членов семьи Мехау умерли, и доктор Векслер выполнил приказ Менгеле. Очевидно, что их убили, чтобы получить глазные яблоки. Весь биологический материал был отправлен в Институт кайзера Вильгельма, как и просила Магнуссен [109].
Десятилетние сестры Ева и Мириам Мозес держали за руки свою мать на платформе прибытия в мае 1944 года. В воздухе стоял запах горелых куриных перьев. Как только они сошли с поезда, прибывшего из Порца (Трансильвания), их отец и две старшие сестры исчезли в суматохе. Дальше все было как обычно: люди кричали, собаки лаяли, охранники отдавали приказы. «Zwillinge, Zwillinge!» – «Близнецы, близнецы!» – крикнул человек из СС. Увидев Еву и Мириам в одинаковых бордовых платьях, он спросил у их матери, не близнецы ли они. Женщина ответила вопросом на вопрос: «Это хорошо?» Охранник ответил утвердительно. Тогда она категорично заявила: «Они близнецы». Не говоря ни слова, мужчина выхватил двух девочек из ее рук. Она даже не успела попрощаться. Мать Евы и Мириам исчезла в толпе, и больше они никогда не виделись.
Дети, пережившие Освенцим, в куртках заключенных взрослого размера, стоят за забором из колючей проволоки. Среди них – близнецы Мириам и Ева Мозес в вязаных шапочках.
Мемориальный музей холокоста США, любезно предоставлено Белорусским государственным архивом документального кино и фотографии
Ева и Мириам присоединились к тринадцати другим парам близнецов, прибывшим с ними на одном поезде [110]. Детей разместили в бараке в Биркенау. Ночью Еве и Мириам понадобилось сходить в туалет, и они вышли из барака на мороз. Туалет представлял собой просто помещение с дырками в полу. Повсюду была рвота и фекалии. Среди этой грязи они увидели три обнаженных детских тела. Ева никогда раньше не видела трупов и в тот момент поняла, что смерть может наступить в любой момент. Она тихо пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы их с сестрой не постигла участь мертвых детей в уборной [111]. На следующий день их отвели в блок-лабораторию, где находились другие пары близнецов, мальчики и девочки, все голые, а тюремные врачи проводили измерения. Три раза в неделю они ходили в лабораторию, чтобы сдать кровь на анализ. Ева думала: «Сколько крови я могу потерять и при этом остаться в живых?»
Однажды Еве без каких-либо пояснений ввели в руку какое-то вещество. Вечером у нее поднялась высокая температура, заболела голова, кожа начала гореть, все тело – трястись. Ева не хотела, чтобы ее забирали в лазарет, потому что понимала: обратного пути нет, а если один из близнецов умрет, то второй «исчезнет» без объяснений. Но в ее нынешнем состоянии выбора не было: Еву отделили от Мириам и отвезли в клинику. Осмотрев ее и не зная, что Ева понимает язык, Менгеле сказал по-немецки другим врачам: «Какой позор. Она так молода, ей осталось всего две недели». Он точно знал, что с девочкой не все в порядке: в конце концов, он сам сделал ей экспериментальную инъекцию. Несмотря на ужасное самочувствие, Ева была полна решимости выжить и твердила себе: «Я поправлюсь». Через две недели, словно чудом, ей действительно стало лучше. За всю жизнь она так и не узнала, что именно с ней сделали [112]. Мириам тоже ввели неизвестное вещество без каких-либо объяснений, однако в ее случае осложнения проявились только в зрелом возрасте и привели к преждевременной смерти.
Менгеле отправил в Институт кайзера Вильгельма образцы крови более чем двухсот узников Освенцима. Некоторые из них были близнецами, большинство – детьми. Каждый образец сопровождался полной антропологической идентификацией, включавшей расовую принадлежность и родство с другими людьми, также «сдавшими» кровь. Как и в случае с головами мертвых цыганских детей, этот биологический материал сначала отправлялся в Райско, где кровь исследовали; затем образцы попадали в Берлин [113]. Менгеле не волновало, что кровь брали у недоедающих детей, что чаще всего приводило к анемии. Были и более страшные последствия: по словам заключенной Хани Шик, матери годовалых близнецов, по приказу Менгеле у ее детей забрали столько крови, что они вскоре умерли [114]. Однако не только у детей многократно брали кровь.
Было уже за полночь 19 мая 1944 года, когда Менгеле срочно вызвали на железнодорожную платформу. Солдаты охраняли группу ортодоксальных евреев, только что прибывших из Венгрии. Согласно приказу никто не мог прикасаться к ним, пока их не увидит доктор Менгеле. Новоприбывшими оказалась семья из двенадцати человек, в которой три женщины и двое детей были нормального роста, а остальные страдали карликовостью. Для эксперта-генетика, изучавшего родственные связи, Овитцы стали настоящей находкой. Менгеле воскликнул: «У меня работы на двадцать лет!» Он избавил семью от газовой камеры и стал следить за тем, чтобы их не затоптали другие заключенные. В семейном лагере Терезиенштадт в Биркенау он устроил их в четвертую комнату лагеря, предназначавшуюся для «блок-альтера», заключенного, отвечавшего за поддержание порядка в бараке. Семья Овитц также получила одеяла, простыни и даже подушки. Они смогли сохранить свою одежду, и их не стали стричь. Менгеле предоставил им раковину для умывания, а также горшок, взятый у убитого нацистами ребенка, чтобы им не приходилось пользоваться отвратительной общей уборной. Он не хотел, чтобы его новые подопытные заразились чем-то от других заключенных.
Каждый день семь человек с карликовостью часами отмывались, приводили себя в порядок и расчесывали волосы, после чего их отводили к Менгеле в лабораторию «цыганского лагеря». Каждые несколько дней врачи брали у них кровь большими шприцами в огромных количествах. В ночь перед каждой процедурой им не разрешали есть, и от слабости они часто теряли сознание. Все это не остановило аппетит Менгеле к исследованиям [115]. Только вот он не подозревал, что его обманывают. Люди с карликовостью на самом деле являлись членами одной семьи, но по прибытии в Освенцим они решили представить в качестве родственников еще пятерых своих соседей. Менгеле этого не знал и никак не мог понять, почему патология не распространилась на всю семью.
Миклош Нишли также прибыл в Освенцим в смертоносном мае 1944 года. Он был венгром, но изучал медицину в университете Бреслау в Германии и поэтому свободно говорил по-немецки. Миклош попал в Освенцим из Венгрии вместе с женой и дочерью-подростком, и, как это случалось ежедневно, Менгеле оказался на платформе, чтобы провести отбор. В тот день он надеялся найти среди большой группы вновь прибывших помощника для выполнения особого задания и поэтому попросил всех врачей выйти вперед. Нишли сделал шаг, как и еще около пятидесяти человек. Менгеле искал того, кто окончил немецкий университет, разбирался в патологии и занимался судебной медициной. Он предупредил всех добровольцев: «Будьте очень осторожны. Вы должны быть готовы к этой работе. Потому что если вы не справитесь…» Нишли не испугался завуалированной угрозы. Его резюме полностью соответствовало всем требованиям. Будучи опытным патологоанатомом, он вышел вперед и с легкостью ответил на все вопросы нацистского доктора. До конца года Нишли будет одним из главных свидетелей макабрической[26] работы Менгеле в Освенциме [116].