Я нащупала на стене за дверью выключатель и щёлкнула им. К моему облегчению, зажглась жёлтая электрическая лампочка. Она светила слабо и временами моргала, но лучше уж так, чем освещать себе на лестнице дорогу фонариками на телефонах. Как для человека, всю жизнь прожившего в квартире в Лондоне, мне даже сама по себе идея, что в доме может быть подвал, казалась довольно странной. Запах сырости, казалось, впитался даже в сами каменные стены.

Внизу я нашла ещё один выключатель и щёлкнула им. Всё моё тело приготовилось… даже не знаю к чему. Но когда зажёгся свет, мы увидели, что комната пуста, не считая старого запасного генератора. Окон не было, из-за чего подвал казался тесным и вызывал клаустрофобию, но на этом всё. Комната как комната.

– Может быть, Крис всё выдумал, – пробормотала я. – Подвал ведь даже не под кухней находится, правильно? Лестница вела прямо вниз, так что над нами сейчас прихожая.

Мы ещё порылись в пыльных углах, но здесь, похоже, на самом деле ничего не было. Даже надписей на стенах. Пока возвращались наверх, я никак не могла понять, разочаровало меня это или обрадовало. Я проверила, не проснулись ли папа и Кейт, потом мы с Уиллом быстро поднялись в башню.

– Смотри, вот письма, о которых я тебе рассказывала.

Я достала из кармана письма, которые сняла со стен в комнате Криса, и мы с Уиллом прочитали их. Они были похожи на те, что я уже видела раньше, – кошмарные рассказы о птицах, которые вели себя опасно и агрессивно. Мальчик явно боялся их до ужаса.

– Давай ещё разок проверим Комнату посторонних, – сказала я.

Именно эта комната играла ключевую роль во всём происходящем. Именно в ней погибла Кензи, именно туда пошла Роузи, прежде чем исчезнуть. Едва мы вошли, я тут же повернулась к окну и увидела, что на подоконнике что-то стоит. Это оказался оловянный солдатик, с которым раньше играл Крис. Он смотрел прямо в окно, словно раздумывая, не исполнить ли жуткий приказ на стене. Крис точно сюда больше не поднимался? Я убрала игрушку в карман, потом оглядела комнату.

Присмотревшись к ужасной надписи, которая призывала постояльцев выпрыгнуть из окна, я впервые заметила, что кто-то выдавил на деревянных панелях бороздки в форме слов:

Боже, прости меня

Такие же надписи нашлись и на нескольких других панелях. Они были едва заметны, явно сделанные давным-давно, но всё же ещё не совсем исчезли.

Уилл нахмурился.

– Что же такого сделал этот человек?

– Крис сказал, что здесь где-то есть потайная дырка в стене, в которой Коналл нашёл письма, – сказала я. – Где-то в башне. Может быть, в этой комнате?

Я пошарила руками по панелям, ища, не поддастся ли одна из них; Уилл сделал то же самое. Одна из панелей действительно оказалась расшатана, и мы нашли её довольно быстро. Я потянула её на себя – и за ней нашлась небольшая выемка.

– Тут что-то есть.

Я сунула руку внутрь, и пальцы сомкнулись на стопке высохших бумаг. Сверху на стопке лежало письмо. Я протянула его Уиллу, и мы вместе прочитали:

Дорогой мистер Джексон!

С сожалением сообщаем вам, что ваш сын Коналл совершил ужасное преступление, убив надзирателя работного дома, за что был приговорён к смерти. Казнь назначена на полдень следующего четверга. Свидания с приговорённым запрещены, но мы в установленном порядке уведомляем вас как ближайшего родственника.

С уважением,

комендант Уэст-Динского работного дома

Мы с Уиллом молча уставились на письмо.

– Ничего не понимаю, – проговорил Уилл. – Я знаю имена всех смотрителей, и среди них нет ни одного Джексона.

– Может быть, он сменил имя? – предположила я. – Мы знаем, что его сына не казнили, потому что он был здесь, на Птичьем острове. Посмотри-ка, что тут за приписка внизу?

Мы оба, прищурившись, продолжили читать. Да, там действительно было ещё что-то написано, но карандашом, а не чернилами, и буквы настолько выцвели, что читались с трудом:

Чистосердечное признание Финна Джексона.

Боже, прости меня за то, что я держал сына взаперти в темноте. За то, что врал, что его мать ещё жива. И за великое предательство, которое я вот-вот совершу.

Бог свидетель, я не мог поступить иначе.

– Финн – это имя одного из первых смотрителей, – сказал Уилл. – Финн Льюис. Так что, возможно, ты права. Он мог сменить фамилию. Он явно как-то вытащил сына из работного дома ещё до казни. Может быть, он согласился работать на Птичьем острове, чтобы спрятаться от правосудия?

– Если мальчик был здесь, на маяке, что с ним случилось? Его отец, похоже, как-то прятал его от другого смотрителя. В записке написано про «взаперти в темноте» – может быть, в подвале?

– Может быть. Но другой смотритель должен же был временами спускаться в подвал, хоть за чем-нибудь?

На этот вопрос у нас ответа не было.

Остальные бумаги оказались письмами Коналла, и мы забрали их с собой в комнату с фотографиями. Уилл нашёл вахтенные журналы Финна Льюиса, а я начала читать письма. Содержание было очень мрачным. Все они были адресованы матери; в них Коналл описывал свою жизнь в работном доме после того, как отец влез в долги. Жуткое, жестокое место. Он рассказывал, что постоянно был жутко голоден, даже за самые мелкие проступки его наказывали. Я с трудом верила глазам.

Однажды я был очень плохим и обмочил постель. Когда мастер узнал, он подвесил меня в мешке под потолком, и я висел там всю ночь…

Они заставляли нас стоять на проволочных сетках над трубами с горячей водой…

Стегали жгучей крапивой…

Тыкали лицом в мокрый уголь на полу…

Когда мастер в то утро меня схватил, я испугался того, что он может сделать, и, не задумываясь, ударил его. Я разбил его очки, он споткнулся о скамейку, упал и ударился головой о каменный пол. На полу было много крови. Это вышло случайно, мама. Клянусь.

Они собирались меня увезти и убить, но пришёл папа и забрал меня.

Мы приехали на Птичий остров, и теперь мне надо сидеть очень тихо, потому что никому нельзя знать, что я здесь. Папа говорит, что не знал, что здесь будет ещё один смотритель: он приехал вскоре после нас. Он не должен знать, что я здесь, потому что раньше работал надзирателем в работном доме и он не поймёт. Он не будет на нашей стороне.

Тут так темно и холодно, мама, а бури очень страшные. Надеюсь, мы скоро увидимся. Твой любящий сын…

Я отложила письма. У меня от них сердце ёкало, я не хотела читать дальше. Я быстро пересказала их содержание Уиллу, потом спросила, узнал ли он что-нибудь из вахтенных журналов.

– О мальчике – ничего, но посмотри на это. – Он хмуро показал мне на листок бумаги. – Я нашёл его в одном из вахтенных журналов. Это…

Но договорить он не успел – снизу послышался грохот. Мы оба замерли. Сейчас уже за полночь. Кто может так шуметь? Мы вскочили на ноги, Уилл сунул листок в карман.

– Оставайся здесь, – сказала я. – Папа и Кейт уже наверняка не спят.

Но Уилл покачал головой.

– Я ни за что не отпущу тебя вниз одну.

Мы вместе прошли в дверь и спустились по спиральной лестнице. Мы как раз выбрались из люка, и тут я услышала, как открывается дверь папиной спальни. Потом в прихожей включился свет. Наконец я поняла, что это был за грохот: кто-то стучался во входную дверь. На мгновение пришла дикая надежда – что, если это Роузи? Я бросилась к лестнице, папа как раз открыл дверь. Только за ней стояла не Роузи, а отец Уилла.

– Я ищу своего сына, – сказал он. – Он здесь?

– Что? – Папины волосы торчали во все стороны, он, похоже, ещё не до конца проснулся. – Конечно нет.

– В лагере его нет, – обеспокоенно возразил отец Уилла. – Не могу предположить, где ещё он может быть.

Папа повернулся к лестнице, и у меня сердце ушло в пятки. Я поняла, что спрятаться уже не получится. Он сразу же заметил меня и Уилла.

– Пап, я могу объяснить… – начала я.

Но папа и слышать не желал никаких объяснений. Он был просто в ярости. Уилла, естественно, он сразу же вышвырнул на улицу, – тот лишь обречённо взглянул на меня. Когда за ним и его отцом закрылась дверь, я застонала от разочарования. Времени остаётся всё меньше, а теперь я ещё и потеряла единственного человека на этом острове, который готов помочь мне вернуть Роузи. Я была готова буквально придушить папу: он наотрез отказывался меня слушать.

– Уилл помогал мне разобраться с историей маяка, – уже в сотый раз повторила я. – Вот и всё.

– Я и не думал, что ты у нас такая любительница истории, Джесс, – саркастически фыркнул папа. Да, отговорка была довольно хлипкая – особенно если учитывать, что я никак не могла объяснить ему, почему мне на самом деле взбрело в голову изучать историю маяка посреди ночи, по крайней мере объяснить так, чтобы он поверил. – Понятно, зачем ты хотела, чтобы мы с Кейт не путались у тебя под ногами.

Кейт попыталась за меня заступиться, но как-то без энтузиазма, и, когда папа наконец-то перестал на меня орать и я направилась в спальню, я услышала, как Кейт говорит, что нам всем надо уезжать с Птичьего острова.

– Детям тут совсем плохо.

Папа вздохнул.

– Может, ты и права. Я сразу же с утра вызову по радио лодку. Днём уже будем на большой земле.

Меня медленно охватила паника. Я не могу уехать с Птичьего острова без Роузи! Мне вдруг представилось, как я продолжаю спокойно жить в Лондоне – только вот в моей жизни на том месте, где была Роузи, остаётся гигантская дыра. Я накоплю денег, чтобы вернуться на Птичий остров одной, как-то нанять лодку… Скорее всего, копить придётся не один год – но не забуду ли я Роузи к тому моменту? Время на исходе, я должна хоть что-то сделать.

Я дождалась, пока внизу всё не стихнет, потом на цыпочках спустилась на кухню, отключила радиоприёмник и спрятала его в свой рюкзак. Если радио нет, то папа и лодку вызвать не сможет. Я повернулась к двери – и увидела руки. Бледные, почти белые руки, прижавшиеся к стеклянному окошку на двери.

Я стояла и смотрела на них, мои собственные руки дрожали вместе с зажатыми в них лямками рюкзака. Когда я видела их раньше, мне казалось, что эти руки должны быть к чему-то прикреплены, что в темноте или за кривым зеркалом прячется человек, но сейчас, стоя настолько близко к окну, я поняла, что там никого нет. Лишь руки, которые так сильно прижались к стеклу, что я даже видела вены под кожей.

Я услышала своё дыхание – громкое, отрывистое. Я знала, что я далеко не первая обитательница маяка, которая их видит, но всё равно не понимала, что же они означают. Мне показалось, что я ни на шаг не приблизилась к разгадке тайны по сравнению с первым днём моего пребывания здесь, и меня накрыла волна отчаяния.

Но отчаяние ещё и разозлило меня, а гнев прогнал страх – так что я прошла прямо к двери и распахнула её. Я думала, что руки отодвинутся вместе с дверью или просто растворятся в ночи, но вместо этого они пробили стекло. Я в ужасе уставилась на две руки, торчащие в осколках; по белой коже потекла тёмно-красная кровь. Но что хуже всего – хуже всего, – руки дрожали и тянулись ко мне, словно безмолвно умоляя о помощи.

Я бросилась бежать. Я бы побежала в любом случае, даже если бы не испугалась рук: звук бьющегося стекла вполне мог разбудить папу и Кейт. Так что я выскочила из дома и побежала по тропинке на скале. Я не решалась включить фонарик: вдруг меня заметят? Но мои глаза быстро привыкли к лунному свету, и я ещё прибавила ходу. Лишь один раз я остановилась, чтобы оглянуться на маяк. Там, почти на самой вершине башни – наверняка в Комнате посторонних, – горел свет, и на мгновение я увидела в окне маленькую фигурку. А потом она исчезла и свет потух.

Меня окутали брызги – и чувство полной безнадёжности. Я пересекла остров и добралась до домика, который показал мне Уилл, – того, что стоял в стороне от остальных. По пути из темноты выросла пара каменных пирамид – они в самом деле долю секунды казались похожими на людей, прежде чем глаза привыкли к полумраку. Я боялась снова увидеть эти неподвижные фигуры.

В лагере охотников было тихо, когда я обошла его стороной. До домика я добралась, не встретив ни одной живой души. Я сняла рюкзак, достала радиоприёмник и… остановилась. Я могла, конечно, его спрятать – но остров не очень большой, и я боялась, что папа его найдёт. Я вспомнила, что он говорил мне в день нашего прибытия:

«Без этого приёмника мы никак не сможем связаться с большой землёй».

Если я избавлюсь от него, то мы не сможем позвать на помощь, если возникнет действительно чрезвычайная ситуация. Но кого я обманываю? Кто может хоть как-то нам помочь тут, на Птичьем острове? Лодка сюда будет плыть несколько часов, к тому же никто не поверит рассказам о маяках с привидениями и забытых сёстрах. Внешний мир нам никак не поможет, так что я замахнулась и со всей силы бросила радиоприёмник со скалы. Он улетел в чёрные волны, и его тут же поглотила ночь.

Что сделано, то сделано. Я посмотрела в ночное небо, и мне на мгновение показалось, будто я снова увидела синего человека, сложенного из звёзд, – только с этого ракурса казалось, что он тянет жадную руку к маяку… Я зажмурилась, потом открыла глаза, и «созвездие» исчезло. Я отлично знала, какие звёзды светят здесь в это время года, и такой фигуры они точно не образуют. Тем не менее идея, что под толщей воды прячутся синие люди-убийцы, уже не казалась мне такой нелепой, как раньше. Может быть, Уилл прав и это они прокляли маяк? И именно поэтому тут творится столько всякой фигни?

Я вдруг поняла, что не хочу идти обратно на маяк. Это слишком долго, к тому же пошёл дождь… Так что вместо этого я заползла в каменный домик. Если я вернусь рано утром, никто и не узнает, что я уходила. Я устроилась так удобно, как могла, подложив рюкзак под голову вместо подушки. Земля была холодной и жёсткой, но я так устала, что уснула буквально за несколько секунд.

* * *

Когда я проснулась и резко села, пытаясь понять, где нахожусь и что меня разбудило, было ещё темно. А потом я услышала песню.

Я похолодела от этого звука – как и в первый раз, услышав его в тумане. Песня такая навязчивая, такая потусторонняя, такая печальная. И доносилась прямо снаружи домика. Я повернулась ко входу и замерла. Каменная арка была сплошь заполнена олушами. Они теснились в ней, как сардины, совершенно безмолвные и неподвижные, и таращились на меня своими блестящими глазами-бусинами. У меня перехватило дыхание. Их было слишком много, и они вели себя слишком неестественно.

– Кыш! – взвизгнула я и швырнула в них рюкзаком. – А ну кыш отсюда!

Я не представляла, что буду делать, если они влезут внутрь, но, к моему облегчению, они разлетелись, негодующе клекоча. Я взяла рюкзак и выползла из домика – кусочки камней и гравий больно вреза́лись в колени и ладони. Песня всё не прекращалась. Дождь закончился, но ветер усилился, разогнав туман, и я хорошо разглядела женщину, которая стояла, сгорбившись, совсем недалеко от моей хижины.

Она стояла спиной, но я услышала плеск воды и сразу увидела, что она стирает одежду в большой луже, которая собралась между скалами, и напевает ту самую медленную печальную песню себе под нос. Каждая клеточка моего тела кричала, что я должна бежать от неё, но я знала, кто это. Это бенни. Я увидела её – как и смотрители маяка до меня. И мне обязательно нужно было узнать, чью одежду она стирает.

Так что я прогнала страх и направилась к ней, лавируя между камней и скал. Воздух с каждым шагом становился всё холоднее, и в какой-то момент мне даже почудилось, что я больше никогда не согреюсь. Вблизи женщина оказалась ещё более худой и хрупкой, чем я думала. Руки, державшие одежду, больше напоминали лапы с длинными, грязными жёлтыми когтями. Бледная кожа высохла, плечи поникли. Она напоминала существо, которое всю жизнь прожило под землёй, не выходя на солнце. Тонкие седые волосы кое-где были такими редкими, что я видела морщинистую белую кожу её головы. Ветер вокруг нас завывал, угрожая сорвать с её головы оставшиеся пряди.

– Уходи! – прошипела она, хотя я ни слова не сказала. – Мне ещё много стирать до рассвета.

Она показала на что-то костлявым локтем, и я увидела рядом с ней чью-то одежду. У меня перехватило дыхание, когда я поняла, что лужа уже покраснела от крови: она энергично выжимала в неё синий комбинезон, один из тех, в которых ходили охотники на куку. Поскольку все они были одеты одинаково, определить, кому он принадлежит, было невозможно.

Но вот одежда, которая лежала рядом с лужей… это уже совсем другая история. Я узнала эту тёмную куртку: луна осветила крохотный серебряный значок с футбольной эмблемой. Эта одежда явно принадлежала Уиллу. Даже не задумываясь, я зашагала к ней.

– Не смей! – прошипела старуха, выжимая комбинезон.

От её тона я вздрогнула. Я ужасно боялась увидеть её лицо, но отдавать ей одежду Уилла было нельзя. Я бросилась вперёд и схватила его куртку, но бенни тут же набросилась на меня.

Её лицо трудно было назвать человеческим. Кожа настолько плотно облегала череп, что кости угрожали её прорвать. Вместо глаз зияли чёрные дыры. Гниющие зубы во рту были острые как иглы, губы потрескались и высохли, кожа на руках тоже – от постоянной стирки, казалось, она вот-вот начнёт отваливаться клочьями.

– Не твоё! – зашипела она.

Она с неожиданной силой схватила меня за запястье, от её прикосновения я вздрогнула. Её кожа была мокрой и морщинистой, словно слишком долго пробыла под водой.

– И не твоё! – крикнула я.

Она схватила куртку и потянула на себя. Я тоже потянула, и ткань порвалась – маленький кусочек ткани с плеча остался у меня в руке. Я бросилась вперёд, но бенни спрятала куртку под своей потрёпанной шалью, где её было уже не достать. Увидев, что я до сих пор держу в руках обрывок одежды, старуха с яростным криком прыгнула на меня. Её тело было маленьким и хрупким, но оказалось на удивление тяжёлым, когда она уселась мне на грудь, выдавив весь воздух из лёгких. Её тонкие волосы упали мне на лицо; я отползла назад, шаря свободной рукой по земле в поисках камня. Но потом бенни вдруг гневно зашипела, и я поняла, что она уже смотрит не на меня, а на светлеющее небо.

– Глупая девчонка! – рявкнула она, отпихнула меня и забрала оставшуюся одежду. – Этот кусок ничего не изменит. Я постираю где-нибудь в другом месте.

С этими словами она поползла к кровавой луже, подтаскивая себя вперёд руками. К моему изумлению, она нырнула прямо в лужу, словно в озеро, и вода сомкнулась над её головой. Подбежав туда, я увидела, что старуха исчезла, а вода в луже снова стала прозрачной и всего несколько сантиметров в глубину.

Бенни исчезла, но я по-прежнему держала в руках обрывок куртки Уилла. Я посмотрела на него, потом убрала в карман и застегнула. Я уже собиралась отвернуться, но тут из лужи высунулась костлявая морщинистая рука, схватила меня за лодыжку и, резко дёрнув, утащила за собой в кровавую воду.