Вадик протискивался сквозь толпу, пока не оказался в первых рядах.

– Кудой! – Он почувствовал рывок и от неожиданности упал бы назад, но его удержали чьи-то руки. – На тот свет захотел?

Вадик покосился на деда, что схватил его за запястье, и ему показалось, что где-то он его уже видел. Дед шепелявил, и в другой раз Вадик непременно посмеялся бы над его «швет» и «жахотел», но сейчас Вадика куда больше занимал провал. Он был настолько огромный, что соседний двухэтажный дом ушел в него целиком. В оседающей внизу пыли уже можно было различить грязно-серые осколки волнистой шиферной крыши, обломанные деревянные балки, топорщившиеся как кости, вдобавок откуда-то тянулся кверху дымок. Реденькая толпа вокруг быстро густела. Издалека, приближаясь, доносился вой пожарной сирены.

– Надо ж, – сокрушенно пробормотал позади Вадика женский голос, – а говорили всё, больше уж не провалится.

– Сами, небось, выше Плотины живут, – поддержал ее мужской бас. – А нам только и знают, что врать: «Нет пустот, нет».

– Как на пороховой бочке, – согласились с ним. – Сегодня седьмой дом, а завтра, мож, и наш.

– Людей жалко, – всхлипнул кто-то. – Хорошо, если хоть тела теперь откопают.

– Так не было ж там людей, – возразила первая тетка. – Померли все. Даже подъезд опечатали.

– Хто помер? – прохрипел ей в ответ шепелявый дед.

– Ну кто-кто – жильцы, – снова вздохнула тетка. – Один за одним. Кто потонул, кто разбился, кого удар хватил. Так все и сгинули. Судьба. Не уйдешь от нее.

Старик сплюнул под ноги и развернулся. Тетка охнула, по толпе побежал шепоток, люди расступались, пока дед ковылял прочь.

Вадик смотрел ему вслед со смешанным чувством ужаса и торжества. Сам Вырей схватил его за руку: рассказать кому – так ведь не поверят! И вопреки слухам, колдун не превратил его в лягушку. На всякий случай Вадик посмотрел, а потом и ощупал собственное запястье: нет, оно точно не походило на лягушачью лапку.

У дымящегося провала остановилась сначала одна пожарная машина, за ней сразу следующая. Здоровенные дядьки в форме стали отгонять зевак от края.

Вырей перешел улицу и, что-то приговаривая, поплелся в сторону центра. Возможно, кто-то и услышал бы стариковское бормотание, но горожан куда больше занимал провал. Сам же дед, как любой одинокий человек, и не понимал, что думает вслух.

– …съел, грезовидец, – бормотал Вырей, – давай, жуй, со шкуркой жуй, с костьми, с кишками, с дерьмом всем. Письма ты разослал… Предупредил… Бесполезно… Хошь – предупреждай, не хошь… тихо сиди. Тебе кто посулил, что можно искупить? Сам так решил, болван. Сам решил – сам и болван… Кто виноват? Никто. Вот именно, никто. Померли и померли, туда им и дорога. Тьфу! – Он остановился, снова сплюнул на сторону и, казалось, забыл, что куда-то шел.

Господин в шелковом жилете, в этот раз поверх несвежей рубахи, частично выпроставшейся из-за пояса штанов на помочах, остановился в трех шагах позади Вырея и сокрушенно воззрился на него. Даже котелок, угодивший ему на голову прямиком из девятнадцатого века, горестно сдвинулся набекрень. То носком, то пяткой старомодного штиблета господин ковырял брусчатку, будто очутился здесь случайно и вовсе не имел в виду приставать к прохожим, тем более к Вырею. Тот сверкнул в господина карими, почти черными глазами и побрел дальше.

– Возомнил о себе, удумал. Спаситель! А что я мог удумать? – продолжал Вырей, не обращая внимания на ковылявшую навстречу благообразную старушонку в белом платке и ситцевом платье. – Что? Что вообще тут можно удумать? Год за годом, век за веком… Сказал бы кто, что сделать, – я бы сделал, но кто ж скажет! Кто скажет! Скажите! – крикнул старик в небеса, воздел руки и задрал голову, но только огромный ворон тяжело взлетел с ближайшей сосны. Бабка перекрестилась и перебежала на другую сторону улицы.

– Крестись, крестись, дура, – снова забормотал старик, – не поможет. Никому ничего не поможет, да и провались оно. Раз мне не помочь, кому тогда помочь? Кому помочь? Кого спасти, чтобы помереть?! – Он резко развернулся, и господин в штиблетах, державшийся от него на расстоянии, встал как вкопанный и сделал вид, что изучает витрину. Витрина была старая, забита досками, пестревшими беспорядочными и растрепанными граффити.

– Почто ходишь за мной? – обрушил старик на господина свой гнев. – Сколько можно ходить? Хоть сказал бы тогда! Что еще мне сделать? Что сделать?!

Брови под котелком на круглом лице господина встали домиком, но он продолжал рассматривать витрину.

– Молчишь, – хрипло рыкнул старик. – Помощи от тебя ноль. Чего тогда плетешься? Тогда проваливай! – Господин не сдвинулся с места. – Пиздуй, я кому сказал! – гаркнул Вырей, сделав в направлении господина несколько быстрых шагов.

Тот торопливо отскочил, укоризненно взглянув на старика, но Вырей не раскаялся и не проявил дружелюбия.

– Пиздуй-пиздуй, – пробормотал он куда тише. – Раз не хочешь сказать. Приходи, как захочешь, а раньше – нечего, вот что. Понял меня? Понял?! – крикнул он вслед господину, неохотно шаркающему штиблетами.

– Сколько еще жить? – Вырей побрел дальше, к оживленной улице Мира. – Все одно. Как в остроге. Насточертело. Опостылело. Хоть мыслю бы новую, да откуда ж ей взяться, новой, коли жизнь старая. Пусть бы меня, дурня, насмерть тогда завалило. Осьмнадцать лет, да в радость. И не помереть по-человечьи. Кто потонул, кто разбился, кого удар хватил, – передразнил он тетку из толпы. – Чем я хуже них?

Он влился в деловитую толчею центральной улицы и уже через полминуты стал незаметен, неотличим, будто Чудный обнял его чуткими длинными руками и спрятал у себя за пазухой.

День еще не устал, и город, пообедав, вернулся к работе, а Ольга еле волочила ноги. Чем ближе подходила она к редакции, тем тяжелее давался ей каждый шаг. Сейчас она зайдет в знакомый подъезд, поднимется на второй этаж и ступит в коридор. Когда ей было шестнадцать, пол там был все еще паркетным, хоть уже и без следа лака, с протоптанными дорожками и выпадающими плашками, в дырах от которых немедленно скапливался мусор. Ольга перебиралась то за один рабочий стол, то за другой, уехала учиться, вернулась, родила Никитку, вышла на работу, ее взяли на полную ставку, и у нее наконец-то появилось собственное, отдельное рабочее место. В паркете к тому времени было уже больше дыр, чем плашек, и его сняли. Сотрудники бегали по свежему линолеуму с рисунком ромбами, протаптывали дорожки, стирали коричневый орнамент у входов в кабинеты. Ольга переехала в небольшой кабинет, стала заместителем главреда, сошлась с Шуриком, потом разошлась. На пожелтевшем линолеуме в конце концов протерлись и ромбы, его заменили другим, в светлый рубчик под дерево. Последние несколько месяцев Ольга ходила по нему дальше всех, в конец коридора, к кабинету главреда. Сегодня ей придется вернуться в общую корреспондентскую, где, быть может, свободен какой-то стол. Здесь все услышат, как Шурик называет Ольгу Жопсом, и каждый усмехнется, не особо скрываясь.

Ольга оглянулась по сторонам: на безмятежных туристов, с началом сезона съехавшихся в Чудный, на веселую молодежь в предвкушении каникул, на небрежно одетых пенсионеров, выскочивших за хлебом или в гастроном. В витрине любимой кофейни «Чудеса» ухмылялся румяный бублик. Казалось, даже он с насмешкой смотрит на бывшую главную редакторшу. Ольга свернула за угол, подальше от недобрых взглядов.

Метрах в пяти от нее стоял отец.

…Они смотрели друг на друга, и он был настолько живой, что весь мир вокруг них разом умер. Стихли шум и бормотание, снующие по сторонам люди стали бесплотными разноцветными промельками, аромат маковых бубликов и кофе сменился запахом ранней осени с ее теплой желтой влажностью. Ты знала, все это не по-настоящему: отец умер, бросил тебя, сам того не желая, и теперь это был вовсе не он – это Чудный играл с тобой, заманивал, развлекался с детской жестокостью. Но сделай ты шаг-другой, подойди к отцу, посмотри ему в глаза – и ты навсегда останешься с ним. Будешь его маленькой принцессой, которой он перескажет все книжки мира, поведает о дальних странах, куда вы поедете, о теплых морях, где вода такая мягкая и плотная, что баюкает, почти как он, если свернуться у него на руках.

Это все будет неправдой, но только для других. Для тебя это станет жизнью.

Ты встретилась с отцом взглядом и не отвернулась. Он молчал и улыбался. Ты шагнула к нему, он протянул руку, как протягивал всегда, на коже его белел знакомый рубец. Тебе оставалось только схватиться за его ладонь, нащупать пальцами внутри выпуклую нить вдоль линии жизни, убедиться, что все по-настоящему. Ты потянулась к нему, придерживая сумку на плече. «А у Лёши шрам не на той руке, – сказал кто-то у Ольги над ухом резко, неприятно, голосом то ли мужским, то ли женским. – На левой».

Ольга вздрогнула, обернулась. Чудный господин в жилете и котелке небрежно задел ее, обходя, и устремился дальше с прытью, неожиданной для его возраста и комплекции. Отец исчез. Ветер с реки, болтовня прохожих, солнечные блики, пыль и гудки машин обрушились на Ольгу. Запах кофе и маковых бубликов оглушил ее.

Ольга развернулась и бегом бросилась обратно в «Чудеса», еле дождалась своей очереди и поспешно, жадно проглотила первый бублик, запивая его сладким до приторности молочным кофе, за ним тут же надкусила второй. Ей полегчало, только когда она отъела от него половину.

Жизнь была здесь.