Крышку с банки на подоконнике первого этажа сорвало. В мутной неподвижной жиже теснились унылые трупы огурцов цвета хаки. Весь в хлопьях тумана, Чудный напоминал Ольге такие же огурцы. Солнце пыталось прорваться сквозь туман, раздуть прорехи в поднебесной дымке, и свет его, замешанный на изумруде сосновых игл и листвы, погрузил город в желто-зеленый безнадежный морок. Очень быстро Ольга потерялась в нем и шла теперь знакомыми с детства улицами, совершенно не узнавая их. Очертания домов наползали друг на друга, Чудный становился зыбким и грозил осыпаться или раствориться от любого прикосновения. Ольга неуверенно ступала по обманчивым, предательским рукам его улиц. Каждый поворот приводил ее в растерянность и замешательство, тревога заставляла менять решения, сомнения стреноживали, и она останавливалась на очередном перекрестке, растерянно озираясь по сторонам. Подрагивали стены, играя цветами фасадов, улицы вели не туда, земля и небо на глазах менялись местами. Двигалась поверхность Жёлчи, и берега ее стали шаткими, а земля неустойчивой, как ледоход. Устав сопротивляться городу, Ольга взяла такси.

На Калечку Ольга ходила навестить могилы отца и матери, тщательно избегая одного из районов кладбища, чтобы даже случайно не пройти мимо. Там была Вовина могила. Ольга не приближалась к ней со дня похорон. Слишком испугалась тогда саму себя.

…От вида его голого тела в реанимации мучительно зазудел шрам. За три года до этого его маршрутка в последний раз проводила тебя от дверей почты до поворота, подмигнула фарами и свернула в переулок, но ты все еще помнила каждый волосок на его теле, каждую его ненавистную складку, каждую черту. Беспомощное, подключенное к системе жизнеобеспечения, его тело вызвало в твоих руках дрожь от желания немедленно выдрать все провода из розеток и приборов. Ты рвала бы это тело зубами, пинала и била столько дней, недель и месяцев, сколько он мучил тебя. Павел Дмитриевич, на двадцать лет моложе, чем нынешний, впервые увидев молоденькую корреспондентку, испугался, что та вот-вот хлопнется в обморок, и быстро вывел тебя наружу, чрезмерно поддерживая за талию и плотно прижимая к себе.

На тихих похоронах, меньше чем через месяц, ты пряталась поодаль за надгробия. Даже маленький, лет пяти-шести, ни в чем не виноватый его сын, в истерике упавший на землю, не вызывал в тебе сочувствия. Ты ненавидела всю, любую Вовину плоть и всю, любую его кровь. В тебе клокотала животная, плотоядная радость от его смерти, оттого, что тело его, накрепко запертое в деревянном гробу, опускалось в яму, где ему было самое место. Еле слышный стук земли по крышке гроба вырвал из твоей глотки торжествующий, ведьминский хохот. Ты запирала его ладонью, а он бил изнутри в пальцы, глаза, щеки, нос. Булькал, пока ты отбегала подальше, петляя среди могил, и, наконец, продрался, когда ты бросилась на землю за массивным пацанским надгробием родом из девяностых. Ты хохотала, пока внутри не иссякло твое дикое ликование. Потом обомлела от ужаса, осознав свою людоедскую радость.

Человек, которого однажды убили, не мог так радоваться чужой смерти, чьей бы она ни была. Даже смерти мучителя. Человек, которого однажды убили, долго сидел, раскачиваясь, за надгробием в ужасе от своей радости. А ведь до сих пор человек был уверен, что боится теперь только одного: случайно ли, специально, но снова убить кого-нибудь, как убил тогда Иришку. Иришкина смерть долгие годы не давала смотреть в глаза самой себе и другим.

Вова от романтической встречи на природе наотрез отказался. Если бы желание освободиться от него не проросло в тебе так сильно, ты бы сразу не питала иллюзий. Но ты была одержима, препятствий не замечала и отказаться от своей идеи уже не могла. Ты решила сделать все дома и уже даже не думала, куда денешь труп. Будь что будет, только бы больше не жить так.

Дата была назначена, нож ты воткнула в обшивку тахты, чтобы был под рукой. Когда Вова взгромоздится на тебя, потный, похотливый, дышащий часто и громко, ты плавно потянешь за деревянную ручку и резко воткнешь лезвие ему в грудь или в спину. Лучше, конечно, в грудь – так вернее, да и удобней. И все шло по задуманному: ночь, мать в комнате за стеной, ритмичный скрип тахты и твердая ручка ножа под пальцами. Ты обхватила ее плотно, даже не пришлось тянуть: лезвие обнажалось само при каждом движении твоего тела, которое сотрясала омерзительная тяжелая туша. Умертвить ее в момент триумфа продолжения жизни, прекратить ее существование в самом апогее, причинить боль вместо наслаждения. Кто же мог предположить, что нанести удар ты так и не сможешь? Ты потеряла власть над собственной рукой, ее держали твои слабость и ничтожность. Нож мог разрезать летящего комара, мог и похотливого ублюдка, а разрезал только надежду и последнее уважение к самой себе. Вова кончил, повизгивая от сладострастия, тебе на щеку упали капли пота с кончика его носа и смешались со слезами бессилия и позора. Он разглядел в полутьме твое лицо и повернул голову лампы, стоявшей на краю стола. «Опять рыдаешь. – Он дернул тебя за подбородок к свету. – Я приношу тебе жрачку, прокладки твои чертовы, колготки эти – и что? Другая облизывала бы меня с порога, а с этой сучкой только силой! А ну, улыбнулась, живо!» Ты так и не улыбнулась, и он впервые дал тебе пощечину – слегка, тыльной стороной ладони. После он будет бить тебя все чаще, но всегда так, чтобы не оставлять следов.

Он продолжал приходить как по расписанию, смирился с твоей работой на почте, но ничего не знал про редакцию.

Летом опять приехал Гарик, а с ним и океанология. Тебе казалось, ты его недостойна: он был умный, он мечтал, он действовал, а ты – да, тоже мечтала и даже вроде действовала, но похвастаться было нечем. Весь год, работая в редакции, ты пыталась научиться снова уважать себя, но таким не хвастают. Гарик по-прежнему делился сигаретами и бутерами, и однажды вы переспали. Гарик стал первым твоим мужчиной, но актинии и мормлеки оставили в его сердце слишком мало места для тебя.

Тем летом тебе впервые пришла в голову дерзкая мысль. Ты взрослела, у тебя была работа, за которую платили – немного, но все же, – и редакция, где ты тоже получала кой-какие гонорары. Ты становилась смелее, и Гарик приехал как нельзя кстати. Ты попросила его сменить замок во входной двери. Он, конечно, спросил зачем, но не рассказывать же ему про Вову: пришлось соврать, что ключи вытащили из сумки. Вы вместе выбрали в хозяйственном замок, и пока ты смотрела, как Гарик своими маленькими, аккуратными руками с тонкими пальцами мучительно прилаживает его, тебе стало ясно, что про замки и стамески он знает куда меньше, чем про мормлеков. Ты сбегала и привела на подмогу слесаря. И решила пока не давать ключ матери: никуда не денется, подождет под дверью.

Вова пришел в тот же вечер. Ты погасила свет во всей квартире: пусть думает, что тебя нет. Сначала Вова колупался ключом в скважине. Потом постучал тихонько, позвонил. Он не стал бы поднимать шум – боялся. Дверь хрустнула, когда он приналег всей тушей, – но и только. И все закончилось. «Так просто! – подумала ты. – Знать бы раньше!»

Но все оказалось не просто. У почты снова стояла маршрутка. Номер рейса снят, окно опущено. Вова свистнул. Ты поняла, что, если сядешь к нему, все действительно может кончиться. Ты не боялась умирать, просто тебе не хотелось. Стоял июль, этажом выше жил Гарик, в столе в редакции лежал «Справочник для поступающих в вузы». Ты пошла по тротуару. То отставая на светофоре, то обгоняя и потом притормаживая, рыжая маршрутка двигалась вместе с тобой. Каждый шаг приближал тебя к дому, а значит, и к Вове. Когда ты свернула в парк, куда маршрутка заехать не могла, вы потеряли друг друга из виду. Ты остановилась перевести дух. Хоть ночуй прямо под деревом, но тогда он, не дождавшись, придет сюда пешком и обыщет каждый метр. А если побежать в редакцию? Но как пройти в полночь мимо вахтера? А завтра? Когда он опять подкараулит тебя у почты?

Ты села на траву в стороне от дорожек, по которым курсировала молодежь Чудного: счастливая, пьяная, идущая на дискотеку, целующаяся под деревьями. Ты думала, но ответ не приходил. Ты не сразу поняла, что ревешь.

Там-то вы и познакомились с Генкой.

Он подошел и спросил, все ли с тобой в порядке. Подумал сначала, что ты пьяная. На самом деле, он сам был обкуренный. Впрочем, обкуренный он был большую часть своей жизни. И еще добрый, как собака лабрадор.

Он был высоким и довольно симпатичным, спросил, что случилось. Ты ответила, что прямо сейчас около дома тебя ждет бывший, ждет, чтобы убить. Тогда Генка предложил проводить. Ты уточнила, не боится ли он, ведь бывший здоровый как боров. На что Генка ответил, что служил в армии и умеет за себя постоять. Ты прикинула все за и против. Если он проводит, наверняка начнет клеиться. А Вова закатит сцену с побоями и снова изнасилует. Лучше уж переспать с первым встречным, довольно симпатичным и готовым за тебя заступиться. Генка встал, отряхнул штаны, протянул руку. Ты ухватилась, и он легко приподнял тебя, поставил на ноги. Пальцы безотчетно скользнули по его ладони, как делали каждый раз, когда ты брала за руку отца. Шрам на отцовской ладони был частью твоего детства: длинный, выпуклый, он тянулся вдоль линии жизни. Генка был первым после отца, кто протянул тебе руку. Шрама у него, конечно, не оказалось.

По дороге Генка почти ни о чем не спрашивал. Все нес какую-то добродушную растаманскую чепуху. Ты его не слушала. Ты представляла, как Вова ждет во дворе или в подъезде, как они сцепятся с Генкой и что потом будет. Но Вовы во дворе не оказалось. Маршрутки тоже нигде не было видно. Ты решила, что он в подъезде, но и тут ошиблась.

«Ну вот, а ты боялась. Никого нет. Ладно, я пошел, – сказал новый знакомый. И даже не напросился на чай. – Ты приходи в парк. Я там часто летом гуляю». «Ага», – пообещала ты и закрыла за ним дверь.

В кухне на тахте сидел Вова.

«Я буду кричать, – предупредила ты, едва он пошевелился. – Я буду орать так, что услышат все соседи». Он развел руками, как будто никогда ничего плохого не делал. «Ну что же ты так со мной, зай?» – спросил он. «Откуда у тебя ключ от моей квартиры?» – «Этого я тебе не скажу. Просто чтобы ты знала: если снова так сделаешь, я опять добуду этот ключ, поняла? Ну иди ко мне, киска. Давай забудем ссоры. Ведь мы нужны друг другу. И я никому тебя не отдам. И ты никуда от меня не денешься».

Он продолжал приезжать, входил в дом, покупал матери выпивку. И уже не только по ночам после смены. Он появлялся в разное время. Он поджидал тебя у почты после работы или даже перед. Ты никогда не замечала его около школы, но и там тебя теперь не оставляло чувство, что за тобой наблюдают. Он, не скрывая того, обыскивал квартиру. Он выворачивал шкафы, не брезговал даже грязным бельем. Ты давно привыкла ничего не оставлять дома. Там была только одежда, ненужные книги или учебники – то, что не выдало бы ему, чем ты занимаешься. Он подробно расспрашивал, где ты была. Ты отвечала: в школе, или в библиотеке, или что выполняла какое-то поручение учителя, отвозила документы. Про редакцию молчала. Там тебе уже выделили место в общей корреспондентской. Это был стол, за которым работали одновременно несколько человек, и один из его ящиков закрепили за тобой. В нем ты оставляла документы и деньги.

После смерти матери ты погрузилась в апатию. С делами справлялась по инерции, даже Вову ненавидела уже не так сильно, просто старалась с ним не разговаривать. Когда он приходил, ты привычно задергивала штору, снимала с себя одежду, ложилась на тахту и отворачивалась к батарее. Он пыхтел, спрашивал о чем-то, как-то раз, не получив ответа, шлепнул тебя по лицу. Ты вскочила, сбросив его с себя, и полоснула всей пятерней. На щеке его остались кровавые следы от ногтей. Он схватился за лицо, посмотрел на ладонь. Ты с готовностью подумала: «Мне конец», но он, голый, побежал в ванную, стал плескать в лицо водой и причитать, что его жена теперь непременно все поймет. Ты смотрела на его нелепую бледную задницу, на начинающие свисать бока и, сквозь отвращение, захихикала. Он было бросился от зеркала, но ты выставила руки вперед и пообещала выцарапать ему глаза.

Его не было долго: может, неделю или дней десять, – он еще никогда не давал тебе таких передышек, разве что когда возил семью в отпуск. В следующий раз, переборов отвращение, ты занялась с ним настоящим сексом – так, как делала это с Гариком. Придурок поверил в твою искренность. «Крошка, – прошептал он, – так ты соскучилась!» «О да», – ответила ты и расцарапала ему спину. Он бил тебя ногами в живот и уже особо не щадил: ты стала совершеннолетней. Свернувшись на полу в клубок, ты представляла, как он будет выкручиваться перед женой, которую так боится.

Через пару лет, измученная его изменами, жена нанесла Вове роковой удар чугунной сковородой по темечку. Узнав об этом, Ольга думала: там, в тюрьме, уважает ли себя эта женщина теперь? Пришлось убедить Павла Дмитриевича, что визит в реанимацию необходим для статьи.

Ольга долго плутала по кладбищу, пока не нашла наконец Иришкину могилу – чудом, лишь оттого что очень хотела. Холм с крестом и выцветшей табличкой, без оградки и любящих рук, непонятно как сохранившийся с тех самых пор. Ольга опустила на него охапку малиновых пионов. Ей очень нужно было спросить о важном. Годами мысленно перебирая всевозможные «если бы», загонявшие ее все глубже в свою непростительную вину, она ни разу не подумала об этом спросить. Настало время.

Птичьим звоном в тиши кладбища, дыханьем ветра в макушках сосен, безмятежным покоем, обнявшим сердце, пришел ответ.

Иришка не случайно стала единственным человеком, знавшим об Ольгиных бедах. На каждого убитого Ольгой пастора у Иришки был собственный убитый Вова, а может, и не один. Иришка знала все на свете о лучших решениях из худших, о выборе без выбора, хоть и не смогла бы красиво и правильно об этом рассказать.

Иришка простила Ольгу заранее.

За металлической, крашенной в голубой цвет оградой кроме Вовиной могилы располагались и другие, со старыми фотографиями и памятниками. Видимо, место семья выкупила давно. Кусты, высаженные внутри по периметру, доросли Ольге до лица. Она потянула на себя низкую калитку.

И только теперь увидала внутри на скамье женщину: та согнулась над свежей могилой, но, заметив Ольгу, села ровно. Меньше всего на свете Ольге хотелось бы говорить с кем-то из Вовиных родственников, но деваться уже было некуда. Они с женщиной встретились взглядами.

– А вы кто… – Незнакомка запнулась, потом дернула подбородком на могилы позади себя и добавила: – …им?

– Да никто. Так…

– Жаль. – Женщина заметно сникла. – Я уж подумала, может, родня нашлась. Но, видно, никого не осталось.

Ольга потопталась у забора.

– А это кто? – кивнула она на свежий холм.

Женщина вздохнула:

– Сын. Богдан. Последний, наверное. Проклятый, видно, род. – Она перекрестилась.

– Почему проклятый?

Женщина снова вздохнула, заправила за ухо поседевшую некрашеную прядь.

– Те спились. – Она махнула рукой на могилы подальше. – Сына их, – указала она на Вовину могилу, – жена прибила. Прямо по голове. Тому уж лет двадцать, может больше. Гулял он, конечно, ох, гулял, но разве ж за то убивают? Мужики-и-и… Все гуляют. А эта не сдержалась. Сама потом руки на себя накладывала, видать, жалела. Да всё спасали ее. А потом не спасли. Родители ее чуть со стыда и горя не померли, взялись мальчишку их растить, внука своего. Думали, так грехи ее отмолят. Мальчишка ж дурачком стал. Говорят, видел, как мама папу прибила, с того с ума и сошел. Возились с ним, возились, вроде выправился, вырос. Ладный вырос, добрый. Никто и не сказал бы, что дурачок. Я ж его сама знала – соседка я ихняя. Мать моя с его бабкой дружила. Старики-то радовались: отмолили, мол, дочкины грехи, простил Господь, раз мальчишка очухался. А однажды на улице… ну вы понимаете… встретил… будто бы отца своего убитого. И всё. Жалко его. – Задрожав подбородком, она наклонилась, взяла с рыхлого холма какую-то невидную Ольге соринку, отбросила. – Добрый был, что твой телок. В фантики любил играть. Такая вот… жизнь…

– Что «всё»? – спросила Ольга, хотя и так ясно было что. – Умер?

– Да какой там, – махнула женщина рукой. – С ума сошел. Насовсем уж. Я же в психушке работаю, медсестра. Кричал: «Я бессмертный, я бессмертный!» – со столов все сигал, в раковине топился, глаз да глаз за ним. Я немного присматривала, гостинцы носила. К другим хотя бы родня ходит, навещает, а этот совсем один. Бабка, как он свихнулся, плоха стала, слегла с горя. Дед, муж ее, тоже помыкался-помыкался, да и помер, и она за ним. – Женщина полезла в карман, достала платок, промокнула глаза. – Они не понимают ничего, такие, но чувствуют. Вот и он чувствовал. Сергей Викторович, врач его, смеялся даже: смотри, Наташа, влюбился в тебя парень, что теперь делать будешь, он же тебе проходу не даст. А я придумала, что делать: куклу ему сшила, обрядила в свое старое платье и ему давала. Уж он ее голубил, все думал, что живая…

Женщина замолчала, взгляд ее остановился на простом деревянном кресте с косой перекладиной.

– Сергей Викторович так его лечил, так старался. Лекарства ему менял, процедуры назначал. Верил. Говорил: молодой, крепкий, должен справиться. Но куда уж там. Если Чудный забрал кого, разве ж отдаст обратно…

– А умер он от чего, молодой и крепкий?

– Да вы что ж, не местная? – вскинулась женщина.

– Почему? Всю жизнь в Чудном.

– Ну так знаете же тогда! Долго потом не живут – после привидений…

Рассматривая Вовино лицо в светлом овале на кресте, Ольга прислушивалась к себе, ждала своей людоедской радости, готовая встретиться с ней лицом к лицу. Тянулись минуты, как детская карамель, воздух пел церковными колоколами, внутри Ольги царил покой. Так и не дождавшись, она открыла в телефоне галерею, нашла папку с фотографиями и документами пастора и удалила все безвозвратно. Убедилась, что не осталось никаких копий на облачных дисках. Ублюдкам место в небытие.

На перекрестке за Княжьим мостом, где Ольга отпустила такси, чтобы немного пройти пешком до работы, на светофоре все горел и горел красный. Мимо шла колонна: за машиной ГИБДД с мигалкой и крякалкой тащились разномастные небольшие автобусы. Ольга присмотрелась: за лобовым стеклом каждого табличка с жирной надписью черным маркером: «ПНИ – санаторий „Энергия“». Из их окон большеглазые люди изумленно взирали на огромный мир маленького Чудного.

На другой стороне перекрестка на заднем сиденье черного «мерседеса», нагруженного чемоданами, сумками и свертками, ждала прохода колонны молодая женщина с волосами цвета воронова пера. Нога ее нервически подергивалась, крылья тонкого изящного носа раздувались. В одном из окон проплывающего автобуса взгляд ее выхватил изменившееся, но все еще узнаваемое лицо бывшего мужа. Она отпрянула, откинулась на спинку сиденья, рука ее непроизвольно сжала лежащую рядом газету «Чудные вести». Вдова поднесла ее к глазам – лишь бы не смотреть в окно – и в который раз прочла короткую заметку. В связи с неконтролируемым наплывом пациентов «с новыми потребностями», совет депутатов Чудного объявлял в городе чрезвычайное положение. Для размещения новых пациентов город выделял санаторий «Энергия», перешедший под управление администрации, туда набирались новые сотрудники. Статью сопровождал комментарий мэра с его фотографией. «Мы имеем дело с пострадавшими людьми. Это наши согорожане, и мы все сегодня обязаны проявить социальную ответственность. Переселение пациентов в удобные, с соответствующей инфраструктурой корпуса бывшего санатория – заслуга не только администрации, но и бизнес-структур Чудного».

Вдова всмотрелась в знакомые черты на фотографии, фыркнула и снова уставилась в окно. Заслуга бизнес-структур! Этот мелкий прыщ с непомерными амбициями пошел на все, лишь бы отомстить ей, а ведь она – спасибо адвокату – просто не дала ему себя обобрать. Да, она в итоге лишилась санатория. Но ни мэру, ни этому проходимцу Мишке «Энергия» тоже не досталась! Никому теперь не нужный, старый арендный договор лежал в сумке. Зато в той же папке лежало свидетельство о праве собственности на странный участок земли, граничащий с санаторием, – пустырь над рекой с редкими кривыми соснами, судорожно хватавшимися голыми корнями за скалы. Она чуть было не отдала его за бесценок – но теперь Косте не видать его как своих ушей.

Внезапно на лице ее появилась злая улыбка. Вдова ткнула в смартфон и принялась листать галерею.

Костя носился со своей репутацией как с писаной торбой, ни одного пятнышка не допустил за столько лет. Ей он ни разу не позволил себя снять, а уж о том, чтобы они с ним оказались на одной фотографии, и речи быть не могло. Поначалу это лицемерное чистоплюйство ее бесило, ведь она была уверена, что он влюблен. Его развод казался ей лишь вопросом времени. Только теперь она поняла, как ошибалась.

Единственное совместное с Костей селфи сохранилось случайно – только потому, что в тот вечер мэр был пьян. Вдова полюбовалась своей аппетитной грудью в черном кружевном бюстгальтере, презрительно хмыкнула, рассматривая Костин профиль с мясистым носом и круглым подбородком. Полуголый мэр прильнул губами к ее плечу. «Мой краш», – подписала вдова картинку и выложила ее в свой аккаунт «НаСвязи».