Больнице Алексей предпочитал коридоры роддома. Здесь даже в стонах и криках слышался триумф бытия. Он вообще не заходил бы в больницу, но, притязая на место Бога, будь готов к низвержению. Он пошел по коридору сквозь затхлый запах горя и безнадежности. Первые дни на новой работе Алексей чувствовал его везде, включая свой кабинет. Хотя в административном корпусе вообще нет палат. А после начала этого… апокалипсиса дух тоски вылился на улицу и затопил даже больничный двор.

Матерей с младенцами только-только стали выписывать – строго под наблюдение, с графиком процедур. Пока капельница жизни с очередной порцией плазмы от привитых ровесников необходима каждому раз в неделю. И никто не знает, сколько так продлится.

Может случиться, что лечение придется и вовсе прекратить, если доноры начнут хиреть и слабнуть. Никто раньше не проводил таких экспериментов. Хорошо, если какой-нибудь гений успеет открыть заместительную терапию. А если нет?.. Придется выбирать, кого оставлять в живых. Кто осмелится стать судьей для умирающих младенцев? Точно не он. Даже игре в Бога есть предел.

Впрочем, так он однажды уже думал. После той истории он обещал себе сделать протоколы своей Библией и неплохо в этом продвинулся. Но регламенты не говорят, что предпринять, если не хватает мест. Следуй он протоколам, большинство детей были бы уже мертвы. И что будет с теми, которые еще не пришли, но обязательно придут?

Если спасать всех, от принципа добровольности придется отказаться. Похоже, пока это понимал только он один.

По коридору отделения патологий прогуливались беременные женщины. То и дело отвечая на их приветствия, главврач прошел в дальний конец. Толкнул дверь палаты слева, уже занес ногу, но передумал и звонко постучал по косяку. Выждал несколько секунд и вошел. Здесь лежали шестеро, все непривитые, все примерно на одном сроке.

На максимально возможном для них сроке. Непривитые, чья беременность превышала двадцать четыре недели, расстались с плодом в те страшные трое суток. У женщин, что лежали сейчас в этой палате, срок тогда был меньше. Это, вероятно, спасло их, но только от выкидышей. Теперь им впору было бы готовиться к родам, но, изучив их карты, Алексей обнаружил, что плоды скукожились. Они не соответствовали тридцати двум неделям, как было положено по сроку. Происходило невозможное: беременности рассасывались. После оживающих покойников и умирающих младенцев Алексей почти не удивился. На удивление не было ни времени, ни сил: он думал, что предпринять. Придуманное предстояло опробовать.

Каждой из шести женщин Алексей выдал бланк. С завтрашнего дня им тоже будут переливать плазму. Ее возьмут из банка, за здоровьем матерей и развитием плодов будут следить круглосуточно. Алексей подождал, собрал у них подписанные документы, попрощался и пошел в другую палату, напротив.

Женщины здесь были на тех же сроках, но подобранные строго по группам крови. Алексею чудом удалось уговорить несколько здоровых привитых беременных пожертвовать свою плазму. Под их группы и нашли непривитых участниц эксперимента. Алексей снова раздал бланки. По большому счету согласия эти были полной липой. Алексей не получал разрешений на этот эксперимент, как и на первоначальный, с младенцами. Он даже не мог брать плазму у беременных. Оформлять придется в процессе, на ожидание нет времени. Если плоды рассосутся окончательно, исследовать станет нечего.

Последняя женщина расписалась на бланке и, вскинув на доктора голубые глазищи, протянула листок. Алексей едва не отпрянул: это ее ожившую бабку забрала домой Ольга. Достаточно глянуть ей в глаза, чтобы понять, что они родственницы.

Придется под любым предлогом исключить родственницу из эксперимента. С него хватит. Журналистка каждый раз норовила что-нибудь выкинуть. Ее поведение изумляло, оставляло осадок, эмоциональный хвост, как у кометы. Что за нрав! Это было непривычно, раздражало, Алексей злился на себя, обещал себе остановиться, отстраниться – но потом все повторялось.

Главный врач вошел в административный корпус, тихий, вечерний, с гулким эхом шагов, и поднялся на третий этаж, где, пустые и сумрачные, ждали его казенные апартаменты. Теперь-то он уже поостыл. Но ее последняя выходка оставила его в дураках – такое не станешь вспоминать с улыбкой. Как она сказала? «Это непростительно».

Он ступил в крошечный аппендикс с четырьмя дверями, по две друг напротив друга. Рядом с одной из них на столовской каталке стоял поднос, накрытый салфеткой. Алексей приподнял ее и осмотрел свой ужин: холодное пюре, уже подсохшее с краев, две сосиски, салат из капусты с морковью, прозрачный чай и пара ломтиков батона. Он опустил салфетку, отпер дверь и зашел, оставив поднос с ужином снаружи.

Первым делом Алексей включил ноутбук – пусть пока загружается. Пару-тройку часов еще можно поработать, а потом и вечер кончится. Он снял белый халат, наброшенный поверх сорочки, освободил себя от петли галстука. Расстегивая рукава рубашки, подошел к окну, раскрыл и выглянул в уютный вечер раннелетнего дня. Унылый корпус взрослого отделения загораживал от него почти весь мир, немного левее виднелась черная крыша морга. Пахло теплом и пылью, разнородно шумело вдалеке машинами, детскими счастливыми воплями, собачьим лаем. На миг исчезли здания, дворы, крыши, и Алексей оказался посреди поля, круто взбирающегося краем своим на высокий речной берег. Благоухает вокруг летнее разнотравье, тонко и сонно мекают козлята. И вдруг на том берегу, за рекой, над далеким низким лесом с шипеньем рассекает вечернее небо что-то яркое, огненное и падает с неслыханным грохотом, от которого приседают и валятся в траву перепуганные козы.

Главврач поморгал на окна корпуса перед собой. Воздух пахну́л невидимой, беспричинной молнией, влажно мазнуло по лицу ветром с Жёлчи, где-то негромко хлопнула рама. Взъерошились бумаги на столе, разбежалась бахрома на покрывале, тихонько свистнуло в замочной скважине. Алексей отступил вглубь комнаты, бросил на кровать рубашку, взял телефон.

– Если вы не против, – сказал он в трубку вместо приветствия, – может быть, познакомите меня со своим городом?..