Порыв ветра подхватил Везунчика и отшвырнул вправо, прямо на пологий бетонный бок Плотины. Бодя распластался на нем летучей лисицей. Зрителям не разглядеть было, как он изо всех сил пытается вцепиться ногтями, ступнями, всем собой в шершавую неподатливую поверхность. Так и не одолев ее неприступной твердости, Бодя заскользил по основанию Плотины вниз, все быстрее и быстрее, миновал первую сквозную брешь для стока воды, потом следующую. Теперь за его промокшим костюмом тянулся темно-серый след. Бодя набрал скорость, как ребенок на салазках, и с разгона форсировал притихшую Жёлчь, наискосок перелетел на другой ее берег, встревожив бормотливую воду, замедлился, съехал с каменного подножья и остановился метрах в семи от корней рыжего дуба. Неподвижный, он лежал на животе вниз лицом, правая рука подвернута под себя, левая откинута вбок.

В таком положении он оставался некоторое время. Однако за журчанием речки ему было не расслышать, что творится наверху, и через несколько минут он пошевелился, оперся о землю и сел, поднял голову и посмотрел на парапет.

Наверху бесновалась толпа. Бодя проследил взглядом свой серый подсыхающий след. Костюм его весь вымок, испачкался и порвался. Пахло сыростью, шептались над головой дубовые ветви. Везунчика пробрала запоздалая дрожь. Он встал на ноги. К ладоням прилипли склизкие грязно-рыжие листья. Он похлопал, потер руки одна о другую, но все равно пришлось подцепить ногтем непослушную мертвую мембрану и отклеить ее от кожи. Бодя жадно и глубоко задышал, почувствовав ритмичный и шустрый стук сердца, вскинул вверх сжатые кулаки и победно завопил: «А-а-а-а-а-а-а!». «А-а-а-а-а-а-а!» – отозвалась сверху толпа.

В тот вечер Бодя всем все простил. Он был так счастлив, так полон жизни, так бесконечно рад остаться, по-прежнему быть в мире. Переодеваясь, он ужом выкручивался у зеркала, но не нашел на себе ни одного нового шрама. Даже самой маленькой и легкой царапины не нашел на себе Везунчик. Он натянул удобные джинсы и пуловер, он сам впервые предложил Сергею Викторовичу пойти в ресторан, он заказал себе вина, потом – водки, а потом – коньяка. Он отмахивался от продюсера, предвещавшего похмелье и головную боль с утра: что за ерунда это похмелье для бессмертного, едва не погибшего сегодня днем. Пусть болит голова – это означает лишь, что она все еще у него есть. Он облапил Сергея Викторовича, он брал его руками за лицо и поворачивал к себе, он все хотел ему объяснить, что даже у бессмертных есть свой лимит. Но, как в детстве, не находя нужных слов, сначала отчаялся, а после и сам понял, какую, в сущности, чушь пытается нести. Какой лимит? Кто выдал ему этот лимит? Кто и почему осмелится забрать его награду, его суперспособность, лишить Бодю выстраданного, заслуженного счастья? Каких только глупостей не придет в голову со страху, каких только нелепых обещаний не надаешь. В Потоке, мощные и всесильные, струились триумф, радость и немножко стыд за пережитое малодушие.

В самый разгар вечера пришла Наташа, и Бодя, едва увидев в дверях ее ладную фигурку в скромном платье, осознал: она пришла остаться. Бодя тут же схватил ее за руку, провел в комнату, погнал прочь всех остальных.

Ночью, разбуженный жаждой и весь взмокший от пота, Бодя поднялся, чтобы напиться. Наташа спала лицом к стене, едва различимая в темноте. Бодя постоял, слушая ее дыхание, замирая сердцем на этот раз от счастья, а потом прокрался в коридор, но и там не стал включать света, а прошел прямиком на кухню. На тускло блестящей под лунным лучом столешнице хозяйничал черно-белый кот. «Брысь», – шепнул ему Бодя, но кот не стал врать, что испугался. Он уселся на краю и замурчал навстречу Везунчику, замял лапами, едва слышно захрустел когтями. «Ладно, сиди», – пробормотал Бодя, почесал кота за ухом, нащупав свободной рукой дверцу холодильника. Напившись, он не глядя отставил на стол пустую бутылку, потянулся, с удовольствием щелкнув суставами, и понял, как сильно хочет спать. Прикрыв глаза, он шагнул к двери, и из-под ноги его донесся дикий обиженный мяв. Бодя в испуге дернулся, теряя равновесие, попытался схватиться за холодильник, стол, спинку стула, уже в полете услышал глухой стук и сразу за ним мерзкий хруст. Заныло в затылке, и Бодя рухнул на пол, но попал, конечно же, в Поток. В Потоке он погружался все ниже и ниже, проскочил верхние ярусы, почувствовал теплые струи Наташиного течения, под ним покой бессмертия, но отчего-то не остановился здесь, как обычно, а ушел глубже, в мутную воду, где не был многие годы, и еще глубже, в донный ил, где не был никогда. Встревоженный ил заклубился вокруг Богдана мягким облаком, а Богдан стал в нем совсем маленьким, таким маленьким, каким он себя и не помнил. Пятилетний Богдан стоял у той самой пугающей двери с тремя вставками из матового стекла, но в этот раз не боялся, ведь он вспомнил, что дверь была здесь, в родительской квартире. Он шел к ней в темноте коридора, поднявшись ночью из теплой кроватки, чтобы попить. Он толкнул ее, и пришлось долго тереть кулаками глаза, пока они привыкли к слишком яркому кухонному свету. «Ма-ам», – позвал он, но было по-прежнему тихо, хотя он знал, что мама здесь, на кухне, ведь он слышал ее, засыпая, – ее и папу.

Он сделал еще шаг и встал во что-то теплое и мокрое. Поморгал, проверил: свет перестал слепить, и тогда Богдан осмотрелся. Мама сидела на полу у стены, лицо ее было спокойным и безмятежным, как будто она спала с открытыми глазами. Она иногда застывала так, всматриваясь во что-то неведомое, но никогда не говорила Богдану во что. Он повернулся, чтобы проследить ее взгляд. Тот уперся в деревянную дверцу кухонного шкафа. На полу у шкафа лежал папа. Он лежал неподвижно, а голова его, повернутая на сторону, оказалась почти у Богдановых ног. Казалось, он смотрит прямо на Богдана, только не глазами, как обычно, а ухом, смотрит или, может, прислушивается. Из-под головы его натекла красно-бордовая лужа, в которой босыми ступнями стоял теперь Богдан. На полу между мамой и папой валялась черная сковородка с низкими краями, в которой мама по утрам жарила Богдану яичницу и гренки и которую сам Богдан едва поднимал – настолько тяжелой она была, хотя и маленькой. Богдан переступил с ноги на ногу, под ступнями захлюпало, и звук – единственный для Богдана звук этой ночи – сработал как выключатель. Внезапный страх ударил Богдана прямо в низ живота. От неожиданности и боли Богдан испачкал пижамные штаны. Ноги ослабли, но он успел развернуться, чтобы бежать. Липкие и скользкие ступни его заскользили по кафелю, он рухнул на колени и пополз, а сзади гналось за ним нечто, хватало за голую, скользкую пятку, дышало в спину. Богдан завизжал звонко, пронзительно, замолотил коленками по полу, пополз изо всех сил: коридор, дверь, комната, шкаф – забился в него, закопался там в подолах материных платьев, прижался к стене, руками взбивая между собой и дверцей как можно больше одежды, и наконец затих, замер.

Но сумрак, окутавший Богдана, постепенно рассеялся, и он увидел, что стоит на улице, а в полушаге от него валяются какие-то обломки, торчат металлические пруты и ленты, и в них запутался человек. Искореженное, неправильное его тело вывернуло голову, мертвые глаза смотрели Богдану прямо в лицо. В ужасе Богдан уже открыл рот, чтобы взвизгнуть, но прямо перед собой увидел отца, живого и невредимого. «Не бойся, мой мальчик, – сказал тот. – Я помогу». Богдан спрятался в собственных ладонях, путаясь, терзаясь, не зная, что предпринять, но все же через узкую щелочку разглядывал его. «Верь мне, – попросил отец. – Я знаю, чего ты хочешь». «Я хочу перестать бояться», – через ладони ответил Богдан. «Я дам тебе бессмертие. Она никогда не сможет найти тебя и забрать. Иди ко мне», – протянул руку отец. Богдан снова глянул под ноги и содрогнулся. Смерть уж допивала человеческие останки, запутавшиеся в обломках монтажной кабины. Богдан с облегчением вздохнул и шагнул вперед. Тут же, как чертик из табакерки, выскочил давешний старомодный, в штиблетах на босу ногу и шелковой жилетке идеального кроя, и забормотал: «Подумай, подумай, Богдан, точно ли хочешь, надо ли? – Он тоже поднял руку, преграждая путь. Из его голой подмышки торчал пучок черных волос. – Ведь обратной дороги не будет». Богдана замутило от его волос, от его усиков, от неопрятных щиколоток в расстегнутых штиблетах. Зачем Богдану обратная дорога к смерти, к страху, к одиночеству?.. «Прочь!» Богдан отпихнул его руку и пошел навстречу отцу. И пока шел, понял: раз обратной дороги не будет, значит, и бессмертие у него никто не отнимет. Зря, выходит, он беспокоился.

Старомодный остался сбоку и позади, Богдан на него и не оглянулся. Он уже подошел к отцу и вроде даже схватил его протянутую руку, но вдруг взлетел, почти так же, как в Потоке, только не вниз, в глубину, а вверх. Под ним все немедленно смешалось красками, расплылось, пошло пятнами, среди них забегали, как муравьи, незнакомые люди в белых халатах, похожие на Сергея Викторовича. Но будь это даже сам Сергей Викторович, и у него б не вышло удержать Богдана. Теперь уж окончательно бессмертная Богданова душа взмыла и обрела свободу, вечную свободу от страха, от чужой воли, от грехов, которых Богдан никогда не совершал.