…Привычная к Вовиным упрекам, обещаниям вывезти в катакомбы и придушить там, как котенка, угрозам оставить без еды, в тот день ты впервые не сдержалась и прошипела: «Подавись! Проживу без твоих подачек!» Сначала он усмехнулся, сказал: «Посмотрим!» – и действительно перестал приносить продукты. Ты не сразу поняла, решила, что он просто издевается, как обычно. Купила с зарплаты почтовой уборщицы немного макарон и гречки, чай, сахар, пару банок самых простых рыбных консервов. Много домой не принесешь – мать тут же утащит обменивать на выпивку. Поэтому небольшие пачки ты сразу вскрывала и для верности рассовывала по разным шкафам. Пару недель Вова приходил с пустыми руками. Ты думала, он ждет, когда ты начнешь умолять, и молчала.

В тот вечер он первым делом открыл шкафчик над столом. Обшмонал его нутро, взял надорванный пакет с дешевыми рожками. Обернулся на тебя и сказал: «Я это не приносил. Откуда у тебя еда?» Только тут ты осознала свою ошибку. От ужаса свело трахею, и в глотке застрял воздух. «Откуда. У тебя. Еда. Шлюха?» – повторил Вова и за один шаг приблизился вплотную. Огромный, потный, он навис и схватил тебя за волосы сзади, прямо над шеей, насильно запрокинул твое лицо. Если бы он не держал тебя, ты бы, наверное, упала: ноги были слишком слабы, чтобы вынести столько страха. Ты окаменела у него в руке, скованная собственными мышцами. «Отвечай, – цедил он, – кто приносит тебе жрать?» Чтобы ответить, надо было вдохнуть, но ты не могла и только смотрела на него, а глаза лезли из орбит. «Кто-то еще тебя ебет? Говори!» Он слегка приподнял тебя за волосы и встряхнул, протолкнув застрявший выдох. «Нет». «Врешь, – усмехнулся он. – Откуда тогда это все?» Неясно, как ты подняла руку и коснулась его кулака, сжимавшего твои волосы. Так задыхающийся хватается за горло. Если бы он не отпустил тебя, ты бы умерла уже тогда. Но Вова разжал руку, и ты рухнула на тахту, свернулась в клубок, поджав колени к подбородку. Он нависал и требовал: «Говори!» Ты несколько раз со свистом вдохнула. «Я работаю», – выдавила ты. «Где ты работаешь?» – «На почте. Мою полы». Ты очень хотела, чтобы теперь он успокоился, остыл, пусть бы сделал то, зачем пришел. Только не бил бы и побыстрее убрался вон. Но он снова схватил тебя, на этот раз уже не за волосы, а прямо за шею, посадил рывком, наклонился так, что его лицо оказалось ровно напротив твоих глаз, и спросил: «А кто разрешал?» Ты молчала, только свистело, как и прежде, в твоем предательском горле. «Кто разрешал, я спрашиваю?» Ответить было нечего. «Ты что же, сучка?» Свободной рукой он сбросил твои ступни с тахты, чуть потянулся до стола, взял оттуда кухонный нож с черной пластиковой ручкой, немного сколотой у самого лезвия, перехватил тебя за шею спереди и давил, пока ты не уперлась головой в батарею. Сам встал коленом на край тахты, кончиком ножа подцепил твою футболку и резко дернул вверх. Ножи у тебя всегда были острыми, так приучил отец. Ткань распоролась, Вова окинул взглядом твою голую грудь. Его возбуждение заискрило в тяжелом, плотном воздухе. Снова всколыхнулась надежда, что теперь он наконец-то отложит нож и будет делать отвратительное, но привычное. Тут Вова приставил острие к твоей груди слева. Из-за его руки на шее было не видно, что он делает, но ты почувствовала жгучую боль и поняла, что тебя убивают.

И стало так легко, как не было давно. С детства, где ты, трехлетняя, шла с мамой по улице и крепко держалась за ее родную ладонь. Там мир вокруг был теплым и надежным. Умей ты тогда облекать жизнь в слова, ты назвала бы это счастьем. Теперь же тело твое обмякло, расслабилось, разжалось, ты даже описалась, но не почувствовала этого. В смерти облегчение. И свобода. Не нужно выживать, и думать, и терпеть, а можно просто умереть целиком и насовсем. И не бояться. Ты очень устала бояться. Теперь, когда самое страшное случилось, бояться стало нечего.

Ты бы так и умерла там на тахте с миром в душе, но твой ангел-хранитель, очевидно, предпочел другой расклад. Ты уже прикрыла глаза, но этот херувим-недоучка дернулся и заорал, заверещал громко и пронзительно, как вопит поросенок, как вопит любой детеныш, зная, что это его последний крик. Вовина рука дрогнула, нож резанул по груди вверх, к плечу. Быть может, ты толкнула его руку, может, сама отпрянула, но, оставив один надрез, нож зацепил тебя еще раз, правее. Вторая рана пересекла первую и кончилась у подмышки. Ты ударилась затылком о батарею и несколько секунд не понимала, что происходит. Вовины круглые глаза с расширенными зрачками таращились тебе в плечо. С плеча стекала, пачкая застиранное белье, кровь. Вовино лицо исказила гримаса ужаса, он отпрянул, обернулся вокруг, схватил со спинки стула лохматое, в дырах и нитях кухонное полотенце и швырнул в тебя, как швыряют кусок хлеба в разъяренную собаку, чтобы та отстала. И сбежал.

Несколько дней его не было. Вероятно, он приходил и наблюдал за домом или окнами. В первый раз ты заметила его поздно вечером после работы у почты. Рыжая маршрутка, припаркованная под деревьями, заурчала, включились фары, и она медленно поехала вдоль бордюра в десяти шагах позади, пока ты не свернула в парк, срезая дорогу. На следующий день он пришел как ни в чем не бывало в обычное свое время и даже в хорошем настроении. Пока раны заживали, он намеренно лапал тебя за грудь, сжимал и возбуждался оттого, что причиняет боль. Он повторял, что теперь ты уродина и ни одному мужику не нужна такая баба. В следующий раз он обещал изрезать тебе лицо.

Ольга медленно выпила стакан воды. После каждого глотка она глубоко вдыхала и выдыхала. Закрыла файл с «Энергией». Потом широко расписалась на всех полосах завтрашнего номера: «В печать. Гл. ред. Потапова». Набрала типографию, попросила подождать еще полчаса и с особым удовлетворением сослалась на личное распоряжение мэра.

Некоторое время после Ольга думала, что напугать человека, который уже однажды умер, невозможно. Разве есть что-то страшнее смерти? Но узнать это ей довелось довольно скоро. Всего лишь через несколько месяцев.

…Как-то раз Иришка, с которой вы общались все меньше и реже, подошла сразу после звонка с последнего урока. Сказала, что ей очень надо перекантоваться где-то до утра. Спросила: «Можно я у тебя сегодня заночую?» Ты была совсем не против, правда, ужасно торопилась на редакционное задание, потом еще написать статью, сделать уроки (ты тогда уже готовилась поступать на журфак), а к девяти вечера убирать почтовое отделение в Меховой слободке. «А еще будет Вова…» Иришка про Вову знала давно и считала, что ты не понимаешь своего счастья. Взрослый мужик мог бы покупать все, что захочешь, если правильно себя поставить, говорила Иришка. Приходил Вова примерно к одиннадцати, после смены, уходил не позже полуночи: исполнял свой коронный номер и валил под бочок к жене. Ты уже не боялась его, как раньше, но скандалы с ним отнимали силы, к тому же бил он больно, до синяков. Кто знает, что случится, если Вова застанет Иришку? Мозг быстро и услужливо предложил удобный всем выход: «Приходи, только часов в двенадцать, хорошо?» Иришка тогда помялась, как будто хотела что-то добавить, но сказала только: «Заметано, к двенадцати». И так и не пришла в ту ночь. И никогда больше никуда не пришла.

Ольга внесла последние правки, приложила к статье фотографию, которую так хотел мэр, и отправила на верстку. Оставалось дождаться исправленного макета. Ольга встала из-за стола, прошлась по кабинету. Взяла из подставки стопку новеньких визиток: «Потапова Ольга Никитична. Главный редактор».

На столе остался лежать сверстанный разворот с фотографиями умирающих детей и их матерей. Если завтра Потапова Ольга Никитична уже не будет главным редактором и вообще никем не будет, кто им поможет? Впрочем, не стоит драматизировать: младенцев наверняка не бросят в беде. Их спасать приятно. Как будто кто-то изнутри мажет тебя теплым, пахучим сливочным маслом. Будто и спасаешь-то не их, а скорее себя. А вот как быть с другими: с теми, например, кого переместили подальше в бетонный короб, страшными, непонятными, неизученными? Или с живыми, но для общества словно умершими, несчастными, озлобленными, потерявшими веру в себя и в людей – с теми, кого и спасать, может, неприлично? Поинтересуется ли ими кто-то, кроме нее? А сколько таких Ольга уже спасла за свою карьеру? Сколько жизней она изменила, сколько правильных, добрых дел сделала? И еще сделает, поможет, спасет – если сохранит должность. Не так уж и много для этого надо. Просто выполнить Костино распоряжение, подчиниться силе, подумать и о своем будущем тоже. Пойти на компромисс. Да, кем-то придется пожертвовать, но об этом никто и не узнает.

Ольга тасовала визитки в руках, как тасуют игральные карты, и по одной кидала их в мусорное ведро в углу. Попадали не все: некоторые, кувыркаясь, как подстреленные чайки, падали на ковролин, застревали между мусорным пакетом и стеной, скользили за плинтус.

Начинающий журналист Ольга уже спасла тетку-кошатницу – но Иришке в тот вечер не нужен был журналист. Ей нужен был просто человек. Пусть слабый, трусливый, униженный и, возможно, не уважающий сам себя. Но тот, кто даст ей кров. И ведь Вова мог вспылить от сотни других причин, как много раз прежде: из-за Ольгиного взгляда исподлобья, из-за холодного чайника или несвежей простыни. Злость его в целом ничего бы не изменила: в худшем случае он отвесил бы Ольге несколько пощечин и пару оплеух, пнул бы в живот. А для Иришки тот вечер мог изменить всё.

Как завтрашний день – для трех детей, лежащих сейчас на ИВЛ. Если их все еще трое.

Быть виновной в чужой смерти – куда страшнее, чем умереть самой.

На новом макете Ольга опять размашисто расписалась на каждой странице и наконец отправила его в типографию. Потом метнулась к ведру, торопливо собрала все визитки и вернула на место. Костя, без сомнения, сделает все, чтобы наказать ее, но облегчать ему задачу она не собиралась.

Схватила сумку и побежала искать Артемия.

У подъезда редакции Ольга впервые в жизни почувствовала себя неуютно. С того дня, когда ей удалось прорваться сквозь бдительную вахтершу, редакция для Ольги означала безопасность, но теперь все перевернулось с ног на голову. Посматривая на здание через плечо, Ольга миновала его, перешла площадь у мэрии, вышла на набережную и остановилась лишь на самом берегу Жёлчи, да и то потому, что не смогла с ходу выбрать, идти ей к Княжьему мосту или к Плотине. Через Княжий она отправилась бы в сторону дома, к рынку. Там за торговыми рядами начиналась серая зона: постоялые дворы, кафе для своих, авторемонтные и шиномонтажные мастерские, склады со стопками покрышек, вырастающих в черно-серые горы, свалки строительного хлама, пригодного и нет. Здесь можно было найти крышу над головой и даже небольшой заработок – или сгинуть бесследно, особенно если ты пятнадцатилетний беззащитный подросток. Ольга присела на каменную ступеньку набережной, ощутив слабость в ногах.

Плотина выводила в закоулки ненавистной Пироговки, где прошли Ольгино детство и юность. Съезжая оттуда, Ольга надеялась никогда больше не приближаться к ее кривым улицам. На Пироговке на жизнь не заработать, скорее наоборот: за право прохода отнимут всё, чем богат. Но это еще не гарантирует, что травматологи не получат возможность нескучно скоротать вечерок, собирая пазл из человека. Впрочем, для такого нужно дерзить очень выразительно. В большинстве случаев отделываются легким испугом и струйкой юшки из носу. Зато, если повезет, по улицам древней Пироговки можно пробраться к выходу из города: расхлябанной тропе за последним домом на отшибе. Для этого нужно знать, где зайти: сразу за «Левым берегом», обойдя кафе строго с определенной стороны. Если обогнуть «Берег» справа и попытаться проскользнуть между ним и Плотиной или, наоборот, свернуть со Счастливой во дворы Пироговки дальше, оставив кафе позади, можно проплутать до вечера. Подробно рассмотреть россыпь грядок на чужих огородах, надышаться запахом нагретых солнцем сосновых досок, из которых сколочены сараи и гаражи, но из раза в раз упираться в непроходимый глухой забор или в рабицу, за которой беснуется здоровый злой кобель. Тогда придется вернуться к самому началу и выходить к тропе правильно. Она тянется вдоль русла. Обмелевшая ниже Плотины река не достает до распахнутых ртов заброшенных каменоломен, испещривших оба берега, как норы стрижей. Часть из них Ольга, рискуя сгинуть, облазила еще подростком, чтобы выбрать, какой из разверстых ртов она накормит мертвечиной. В любой пещере можно найти укрытие: здесь не встретить соседку с Католиков, что пришла на рынок за покупками, или учителя физкультуры, пригнавшего машину на ремонт. В любой пещере можно найти погибель, если сунуться самонадеянно, дерзко или неосторожно. А можно и вовсе броситься с Плотины головой о камни, если почувствуешь опасность или не сможешь договориться с собственной совестью. Некоторые чудновцы так и делают. Ольга не сразу заметила, что шарит дрожащей рукой по карманам, по сумке, будто надеется найти где-то пачку сигарет. Курить она бросила двадцать с лишним лет назад, когда забеременела.

Она достала телефон и набрала Ивоннин номер. Артемий забрал из дома кое-какие продукты и вещи, взял у братьев все карманные деньги. Не дослушав упреки Ивонны, Ольга отключилась и отдышалась: с такими приготовлениями сигать с Плотины подросток, похоже, не собирался. Она поднялась на ноги, отряхнула джинсы. Шпана с Пироговки – вездесущие тени, шныряющие по всему городу, – найдет кого угодно в любом уголке Чудного. Если, конечно, знать, как с ними договориться.

Ольга редко ходила через Плотину: слишком много воспоминаний. Обязательно окинешь взглядом высокие берега, забранные решетками пасти пещер, сутулые дома Пироговки – тут же зазудит шрам. Ольга потерла плечо и едва не вскрикнула: ей показалось, с каменного парапета вниз сиганул оранжевый силуэт. «Артемий!» Она подбежала, глянула вниз: пусто. Только машет под напором ветра салатовыми ветвями дуб-старожил в самом низу, и солнце пускает рыжие зайцы сквозь призмы многочисленных ручьев, вытекающих из артерий Плотины. Ольга отдышалась и бросилась дальше, едва не сбив с ног странного господина в котелке и жилетке на голое тело, тоже любовавшегося видом у парапета.

У «Левого берега» Ольга помедлила. Похолодели ладони, и стучало в висках. За кафе, как за воротами, пьяной девкой развалилась родная Пироговка с сонными дворами старых домов и бараков, беспризорной ребятней на лестницах и крышах сараев, дерзкими, драчливыми компаниями молодежи обоих полов, готовыми в любой момент отсыпать по заслугам тех самых пирогов, за которые район и получил некогда свое название. Ольга обреченно заглянула ей в глаза, подернутые кумарной дымкой, осмотрелась и побрела по улице вглубь, в самое сердце.

С фасада Пироговка выглядела совершенно заурядно. Вдоль улицы Счастливой переминались рядком обычные трехэтажные домики, каждый квартир на шесть. Бесстыжие окна глаз блестели по вечерам незашторенными зрачками ламп под облезлыми потолками. Внутри обыденно переговаривались, ругались, смеялись, ели и смотрели телевизор. Если зайти со двора, за целомудренным тюлем на подоконниках кое-где пестрели цветы, в палисадниках топорщились колючие, под стать месту, щетки кустов. Коты, днем дремавшие на крышах сараев, поднимали, как стемнеет, изуверский вой. Улица за улицей дома приседали, горбатились сначала до двух этажей, потом еще ниже, и вот уж одноэтажные длинные бараки на две или три семьи окончательно вырождались в мелкие домишки с хлевами и огородами на задворках. Ольга свернула налево раньше, там, где заканчивались двухэтажки, и еще некоторое время брела вдоль них, пока не дошла до пустыря. Он прятался от посторонних глаз между рядом сараев и деревянным забором следующего дома. Посреди его лишайного пятна стояла поседевшая от времени скамейка без спинки. Негостеприимная, корявая, бесцеремонно врезающаяся в ягодицы любой величины и толщины, она никого не ждала. Иногда на земле под ней валялись окурки, или шелуха от семечек, или фантики и обертки, или громоздились у самой ножки алюминиевые банки из-под пива, но это совсем редко. Все знали, что скамья эта стоит там не для баловства.

Ольга села на скамью, огляделась. Не таясь полезла в сумку, покопалась там и достала бумажку в пятьсот рублей. После закрыла сумку и стала лениво вертеть купюру в руках, разглядывая свои кроссовки.

Пацан лет десяти сел с ней рядом минуты через три. Его юный возраст был бы даже оскорбителен, не имей Ольга сейчас такого сильного интереса.

– Человека ищу. – Ольга свернула пятьсот рублей в трубочку и сделала вид, что смотрит сквозь нее на небо. – Что за человек, расскажу серьезным людям, не тебе, понял?

Пацан плюнул себе под ноги. Ольга протянула ему трубочку, и он исчез. Скамейкин скелет неприятно покусывал Ольгу за зад.

Еще через три минуты рядом опустился парень с лицом, почти по самые глаза заросшим черной цыганской щетиной, в трениках и застиранной футболке не по размеру, когда-то зеленой, но теперь дожившей до собственной поздней осени. Он молча достал пачку сигарет, вытряхнул из нее одну четким ударом о ладонь, зажал сухими губами, спрятал пачку. Неторопливо выудил из другого кармана коробок спичек, смачно чиркнул и вкусно прикурил, выпустив первый дым. Ни он, ни Ольга никуда не торопились. Куда торопиться уютным майским вечером, если ты сидишь на деревянной скамье без спинки на пустыре с незнакомцем?

– Сколько? – сдалась Ольга.

Парень выпустил длинную струю дыма.

– Откуда? – спросил он.

– Местная.

– Не видел.

– Мал еще, – усмехнулась Ольга. – Сколько?

Тот снова затянулся и стал выпускать ртом колечки. Наигравшись, спросил:

– Что натворил?

– Ничего. Из дома сбежал, мать волнуется.

– Не врешь, теть?

– Валька-потаскуха тебе теть.

Парень усмехнулся, впервые взглянув ей в лицо.

– Пятнадцать лет, – продолжила Ольга. – Волосы прямые, русые, глаза синие. Худой, длинный, выше меня, с тебя где-то. Куртка спортивная, черная, по спине голубая полоса. Рюкзак черный. Неместный.

– Я-то думал, – протянул небритый. – Раз сбежал, была причина. Я не мент.

– Мне поговорить с ним только. И пусть сам решает. Сколько?

– Пятерка. Если недалеко убежал. Но держать не будем. Не захочет говорить – не наше дело. Три, если не приведем, а только место скажем, где нашли.

– Издеваешься? С таким ценником иди туристов на мосту грабь. А я тут посижу еще, может, другой сговорчивей будет.

– А сколько? – хмыкнул парень.

– Три. А за место – тысяча. И то с доказательством, что он там.

– Тысяча за место, а за живого пять. За меньше никто не возьмется, хоть до завтра сиди.

– Ладно. Но за живого и здорового, ясно?

– Ну идти сам сможет. За красоту лица не поручусь.

– По рукам.

– Деньги покажи.

Это была самая слабая часть плана. Засветить деньги незнакомцу на задворках Пироговки мог только наивный дурачок. Не показать тоже было нельзя: никто и пальцем не шевельнет, пока не увидит купюру собственными глазами. Ольге требовалось хоть какое, но все же укрытие.

– Пошли, – вздохнула Ольга, вставая. – Не здесь. – Она потерла онемевшую задницу.

Парень снова хмыкнул и двинул рукой, предлагая показывать дорогу.

Ольга повела его обратно к трехэтажкам. Разбитые деревенские дороги сменились израненными асфальтовыми. В стороне, за парой линий улиц отсюда, остался дом, где Ольга сама когда-то планировала убийство.

Завидев пыльные каменные стены «Левого берега», в просвете за ними машины и остановку с парой ждавших маршрутку оптимистов, Ольга сказала:

– Я буду в кафе.

После чего сунула руку в сумку, наощупь открыла кошелек и вытащила несколько купюр. Помахала ими в воздухе.

– Остальное на карточке, а она дома. Сработаемся – еще приду. Я за информацию всегда плачу, можешь у Федьки Толстого спросить.

Парень усмехнулся, но без улыбки, и тут же пошел обратно, а Ольга открыла тяжелую дверь кафе.

Матери не нравилось, что Ольга встречается с отцом. Они давно уже не жили вместе, но мать все не могла принять, смириться, что он больше не вернется к ней никогда. Ольга избегала ходить с ней по городу: в самый неожиданный момент мать могла схватить ее за руку и, указывая куда-то, зашипеть на ухо: «Видишь, видишь?.. Он опять с той!» Кто была «та» – предыдущая ли его жена, или следующая, или вовсе не жена, – Ольга не знала, потому что ни разу так никого и не увидела. Пройдоха Чудный, жадный до людских страстей, подсовывал матери их образы – чаще всего там, где людей вообще не могло быть. В витрине хозяйственного магазина она видела столик кафетерия, где отец держал другую женщину за руку, а Ольга спотыкалась взглядом только о посеревшие от пыли, унылые молотки с гвоздями, мотки веревки, замки, сковородки. Когда Ольга возвращалась после встречи с отцом, мать бесконечно расспрашивала ее, вызнавая всякую мелкую деталь, каждое его слово. Она требовала от Ольги – сначала слишком маленькой, а потом слишком раздраженной ее пристрастными расспросами – каких-то трактовок, смысл которых Ольге был неясен. И Ольга все реже рассказывала ей о встречах с отцом – лишь тогда, когда не могла не рассказать.

После одной такой встречи Ольга вернулась домой слишком поздно, и мать, злая от беспокойства, с порога стала ругаться. Она все глаза высмотрела, а дочь и думать о матери забыла, только и знает, что бегает теперь допоздна со своими мальчиками. «Он все равно тебя бросит, так и знай! – выкрикнула мать, войдя в раж. – Они всегда бросают, думаешь, ты лучше других?!» «Да я с папой гуляла», – буркнула Ольга, и мать осеклась, как от пощечины. В итоге именно так и получилось: даже отец, надежный, как состав клея для гербовой мозаики Чудного, бросил ее, пусть и не по своей воле.

Когда Ольгину жизнь взломал Вова, мать выныривала в реальность изредка и ненадолго, только затем, чтобы найти способ снова покинуть ее. Ольга все надеялась, что мать окажется права и Вова бросит ее. Она ждала день за днем, вечер за вечером. Уже взрослой она много раз удивлялась, как мало прошло времени: отец умер в сентябре, Вова появился ближе к зиме, а весной Ольга уже придумала план: к тому моменту ей казалось, что Вовины визиты длятся дольше вечности.

Но Вова все не бросал ее и не бросал, вопреки материнским пророчествам. Ольга, измученная ожиданиями, страхом, грязью, которую невозможно было отмыть, даже если до царапин разодрать тело жесткой мочалкой, уже перестала чувствовать голод или усталость, понимать, какое время суток, помнить, как вести себя с другими людьми, кроме Вовы и матери. Она все время хотела спать, но, когда ложилась, сна не было, а если и был, ей снилось, что она не спит, а сидит на тахте и смотрит в глухое окно, и сейчас придет Вова, а за стеной мать стонет и скребет пальцами пол.

Однажды Ольге стало ясно, что единственный способ освободиться – убить Вову. Мысль эта, впервые придя ей в голову, тут же прыгнула ниже, в живот, и затрепетала там ужасом и радостью одновременно. Ужасом – от предстоящего, радостью – оттого, что выход нашелся. Ольга почувствовала бодрость, какой у нее давно не было, руки задрожали, живот свело. Она сдернула крышку кастрюли с пресной вареной гречкой и, черпая ладонями, стала ссыпать ее себе в рот.

Вариантов было раз-два и обчелся.

В детстве мать брала Ольгу с собой на работу в аптеку. В подсобных помещениях вдоль стен стояли ящики с препаратами, некоторые хранились под замком. Чтобы взять их, мать заполняла какие-то формуляры, расписывалась. Иногда, воровато оглянувшись на играющую в пустые пузырьки Ольгу, она на секунду запрокидывала голову или переливала что-то из склянки в склянку. Ольга только потом догадалась, что уже тогда мать была больна. Если бы удалось попасть в ту подсобку без матери, она нашла бы снотворное. Это был самый безопасный способ: притвориться миленькой, угостить Вову чаем, подсыпать вместе с сахаром толченые таблетки, много, чтобы наверняка. Но хода в аптеку теперь не было, так что у Ольги оставался единственный способ.

В «Левом береге» Ольга заняла свободный столик, убедилась, что не липкий, и сделала заказ. В зале пахло жареной картошкой со шкварками, свежими огурцами и ванилью. К картошке Ольга заказала отбивную. Пока ждала, в трактир длинной вереницей втянулась большая компания старших школьников, одна из девчонок воскликнула: «Сырниками пахнет! Я сырники буду!»

Когда-то небрежно ввалиться и пройти за свободный столик казалось ей верхом шика. Одноклассники, убегая с уроков, на лету договаривались: «Ну что, в „Левый“?» или «Встретимся в „Левом“!» Но ей не на что было ходить в кафе. Вова денег не давал, а копеечной зарплаты уборщицы хватало только на самое необходимое.

Официант в белоснежной рубашке с закатанными выше локтя рукавами и в безупречно выглаженном фартуке поставил перед Ольгой корзинку с ржаными ломтями и положил приборы, завернутые в бумажную салфетку. Ольга машинально потянула за коричневую деревянную ручку нож, рассмотрела в скудном свете: вроде острый. Проверять на пальце не стала.

Ножи, а еще мощный точильный брусок остались дома от отца. Тупых инструментов рыночный мясник не терпел, и Ольга с самого детства привыкла к скребущим звукам заточки. Теперь брусок скрежетал под ее руками. У нее будет единственный шанс, единственный удар, который решит ее судьбу. Комара на лету должен разрубать этот нож, чтобы Ольга была в нем уверена. Благо материала для проверки вокруг летало достаточно.

Идея с ножом была отличной, но куда потом девать девяносто истекающих кровью килограммов? В тюрьму Ольге не хотелось. Это было бы слишком несправедливо. И она изменила план. Она зарежет Вову в пещере. Пусть он дойдет туда собственными ногами. Значит, притвориться миленькой все же придется. Остальное Ольга сделает, как собиралась…

Время текло медленно. Ольга созвонилась с Варей и попросила ее сменить вечером Людмилу. Потом сделала еще один звонок.

Адвокат вдов Чурилина поначалу отказывался, говорил, что занимался только завещанием и лезть в вопросы бизнеса у него нет никаких прав и полномочий.

– Самвел Ашотович, просто поинтересуйтесь, – настаивала Ольга шепотом, чтобы не услышали за соседними столиками. – Узнайте, не собирается ли Лариса Михайловна подписывать завтра какие-нибудь соглашения по «Энергии». Если собирается, скажите, что у нее большой шанс лишиться бизнеса. Посмотрите сами, что там за документы. Может так получиться, что вы окажете вашей клиентке огромную услугу, куда большую, чем раздел имущества.

Тот задумался ненадолго и пообещал перезвонить.

Официант поставил перед Ольгой аппетитный кусок мяса с золотистой картошкой, и у нее тут же заурчало в животе. Она схватила приборы и одним махом отрезала от отбивной целый шмат.

Входная дверь открылась, и в кафе зашел тот пацан, который первым сел рядом с Ольгой на скамейку на пустыре. Пошарив взглядом по посетителям, направился к ее столику. На плечах его висела, доходя рукавами до самых колен, спортивная куртка, черная с голубой поперечной полосой.

Он подошел к столику и встал напротив.

– Ну? – Ольга кивнула на куртку.

– Провожу, – буркнул он.

– Проводишь, – согласилась Ольга. – Только расскажешь куда. – Она подняла руку и сделала официанту знак принести счет.

– В пещеры. – Мальчик мотнул головой. – Далеко.

– Вы его поймали?

– Нет, он внутри спрятался. Его стерегут там.

– В пещеры, – задумчиво повторила Ольга. – Хочешь заработать?

Тот молча вскинул на нее блестящие карие глаза. Ольга порылась в сумке и достала три купюры по тысяче рублей. Показала ему:

– Берешь деньги и приносишь мне большой моток бечевки, хороший фонарь и к нему два комплекта свежих батареек. Сдачу забираешь себе. Идет? – Тот кивнул. – А потом провожаешь до места. Там я плачу, как договаривались. Про вещи никому не скажу, деньги, что останутся, все твои.

Пацан выхватил купюры у нее из пальцев и дернул к двери.