Толпой Сергей Викторович управлял как боженька. Разгоряченная, нетерпеливая, она заняла всю Плотину, оставив на подступах невтянутый хвост. Пронзительно-оранжевый «Фольксваген-жук» – до этого Бодя видал такие только в журналах – замер у самого въезда на Плотину. Бодя продолжал сидеть внутри не шелохнувшись. Так распорядился продюсер, но Везунчику и самому не хотелось торопить события. Не хотелось – и хотелось. Пусть уже все как-нибудь закончится. Прошедшую ночь он почти не спал: раз за разом заходил в хижину, льнул в коридоре поближе к стенам, уступая дорогу людям без руки или ноги, а одна женщина даже несла под мышкой собственную голову: так ей приказали в том кабинете. Синеглазая голова то рыдала, то улыбалась, от улыбки на ее щеках появлялись ямочки, в них затекали слезы. Голова под мышкой так напугала Бодю, что он шарахнулся прочь и бежал, но после снова оказался в очереди у двери с мутными вставками. Каждый раз, когда огонек над ней щелкал, сменяясь с красного на зеленый, Бодя вздрагивал. Следующий по очереди вскакивал с места, пряча от других перепуганные, в черном ободе беспокойства глаза, и торопливо шел к кабинету. Каждый раз, когда подходила Бодина очередь, он не в силах был сделать последний шаг. Этот шаг – такой же простой, как десятки уже сделанных им, вызывавших вдох ужаса у зрителей, – теперь вызывал вдох ужаса в нем самом. От ужаса Бодя просыпался. Сердце, разогнанное до невиданной скорости, внезапно останавливалось и будто падало с высоты. Шли секунды, Бодя никогда не считал их. Сердце наконец оживало для единственного удара: тук! И снова остановка. Везунчик не помнил, сколько раз за ночь подошла его очередь. Он сбился со счета разе на шестом. Теперь, измотанный и невыспавшийся, он и сам толком не знал, чего хочет: сбежать, спрятаться и больше не рисковать или, наоборот, прыгнуть, – ведь тогда мучения его так или иначе закончатся.

Впрочем, рассуждения про «сбежать и спрятаться» были совершенно теоретическими, и Бодя это прекрасно знал. Сергей Викторович с помощью своих головорезов найдет его где угодно – если предположить, что ему вообще дадут сбежать. Потому что с тех пор, как Бодя задолжал еще и ему, охрана стала круглосуточной. Продюсер, прекрасно осведомленный о Бодиных долгах, как-то очень легко и быстро согласился занять ему крупную сумму. Он просто полез во внутренний карман, вынул пачку купюр и вручил Боде. А после быстро ушел, даже не поинтересовавшись, зачем Боде деньги. И Бодя тут же побежал на Перекрёсток.

Эта легкость сбила Бодю с толку, заставила утратить бдительность, и совершенно напрасно. Долг возрос, а у Бодиной двери снова стали топтаться мордовороты. И теперь уже не нужно было делать вид, что они тут исключительно для Бодиной безопасности. Он был пленником, пленником-должником. И продюсер ясно дал понять: пока Бодя не выплатит все долги, свободы ему не видать. В итоге Везунчик сам же и уговорил продюсера назначить дату следующего шоу как можно быстрее. Сергей Викторович пошел ему навстречу: каким-то чудом ему удалось все организовать в считаные дни.

Бугай, сидевший впереди рядом с водителем, наконец открыл дверцу и, поднырнув под низкую раму, выбрался наружу. Исподлобья оглядев толпу, он отодвинул сиденье, освобождая Боде проход. Бодя вжался в спинку, упершись ногами в пол. Посреди Потока, растолкав всех соседей, величаво струился Бодин ужас – почти такой же, как в детстве. Если бы Везунчик мог, он стек бы сейчас под дно «жука» и свернулся там между колес, накрыв голову руками. Но пол машины был тверд и крепок. Охранник потоптался, теряя терпение, потом заглянул в салон. От его взгляда Бодя оцепенел. Черные Бодины зрачки растеклись по всей радужке, как у перепуганного кота, волосы топорщились над липким лбом. Охранник наклонился ниже, ухватил Бодю за запястье и потянул. Бодя сидел, вцепившись второй рукой в сиденье. Охранник нырнул в салон целиком, поймал Бодю за второе запястье и дернул. Эта короткая бессмысленная схватка лишила Бодю последних сил. Он позволил выволочь себя наружу и упал у машины на землю. Толпа заулюлюкала. Голова у Боди кружилась, в хороводе пролетали мимо чужие ноги, много, много ног, целое стадо чужих, незнакомых ног. Охранник наклонился низко к Бодиному лицу, схватил его за отвороты отложного воротника и, приподняв с земли, прошипел прямо в ухо: «Или сам пойдешь, или мы тебя сейчас отнесем и бросим, понял?» Он продолжал выпрямляться, а Бодя впился взглядом ему в глаза, вцепился в его руки и висел на нем все время, пока плыл кверху. Охранник прислонил его к оранжевому борту «жука», но все еще не отпускал, даже приподнял немного, так чтобы Бодя увидел зрителей за его плечом. В первом ряду, ухмыляясь своей непонятной улыбочкой, смотрел на Бодино унижение сам Шулер. Они встретились, слиплись взглядами, и в самой сердцевине Бодиного ужаса, разрывая его вдоль пополам и не давая половинам вновь сомкнуться, пробил себе дорогу в Потоке новый ярус. Бодя почувствовал под ногами земную твердь. Охранники подхватили его под локти с обеих сторон и уже взялись было заносить в коридор, образованный толпой, но Везунчик оттолкнул их от себя и во весь голос гаркнул: «Руки убрали, вы, вертухаи!» На последнем слоге голос его сорвался и взвизгнул над одобрительно загудевшей толпой. Бодя попытался по лицам определить, кто пришел сюда поглазеть на его смерть и кто, наоборот, сейчас цепляется за последнюю соломинку – за чудо, что позволит Боде выжить. Почему-то в этот раз ему показалось, что жаждущих его гибели большинство. Он оскалился им в глумливые лица.

Его отпустили, он медленно повел по толпе взглядом, не страшась смотреть в глаза каждому, кто хотел этого. Он вспомнил о своем предназначении – дарить людям надежду – и застыдился, что забросил даже сами мысли о нем, а ведь считал себя достойным такой награды. Новый ярус расширялся, нарастал, напитывался важными, забытыми было смыслами. Крылья Бодиного носа дрогнули и раздулись, и Везунчик, наполненный Потоком, вскинул вверх кулаки и потряс ими, как делал на каждом шоу. Рукава его оранжевого, в цвет машины, пиджака соскользнули, обнажив предплечья и шрам на левом, над штырем. Яркие цвета, полагал продюсер, делают Бодю заметным с любого места, как английскую королеву. Одернув полы своего клоунского костюма, Бодя двинулся к парапету.

Сергея Викторовича он не увидел: обычное дело. На шоу продюсер всегда держался в тени, предпочитая рулить процессом через подчиненных. Этих Бодя и в лицо-то не всегда знал. Он не сомневался, что продюсер видит все прекрасно, лучше даже, чем сам Бодя. Сквозь коридор в толпе Везунчик вышел к самому центру Плотины. Слева и справа выпирали ее бетонные бока, она дышала, и сердце ее билось, выпуская струи желто-зеленой крови. Внизу, усмиренная и жалкая, собранная из десятка скудных струй, плелась Жёлчь. Высокие берега скалились решетками, сковавшими входы в старые выработки, и Боде показалось, что Чудный тоже пялится на него паучьим множеством черных, зарешеченных глаз. Внизу, чуть поодаль от плотинного тулова, у самого устья, один-одинешенек стоял огромный, немолодой дуб. Предчувствуя скорые холода, он уже нарядился в рыжий лисий мех, и взгляд невольно цеплялся за его солнечную рыжину посреди обветренных серо-бежевых скалистых берегов. Бодя оглядел его трепещущие ветви. Дубу некуда было спрятаться от ветра, как и Боде от сотен жадных до зрелищ глаз.

Больше Бодя в толпу не смотрел: Наташа не могла знать о его приключениях, а кроме нее Везунчика никто не интересовал. Однако, взобравшись на парапет, он огляделся с единственной целью: спрятать от самого себя пропасть, что разверзлась у его ног. Возможность навсегда покончить с этим спектаклем лежала там, внизу, у оскудевших вод Жёлчи, где-то меж дубовых корней. Что бы ни случилось, в такой ситуации, как сейчас, Бодя точно больше не окажется. Он просто не хочет, не может, не должен позволить этого больше ни себе, ни другим. Выжить бы. Только бы выжить. И у него будет новый этап, в котором Бодя не допустит ошибок.

Где-то позади застучали барабаны: тук-тук… тук-тук… тук-тук… Сигнал к началу. Неторопливые, с каждой секундой они будут набирать темп, и за ними потянется пульс зрителей – один на всех. Бодя спрыгнет, когда барабаны, разогнавшись, внезапно смолкнут, точь-в-точь как его сердце. Краем глаза в пяти метрах от себя, у самого парапета, Бодя выхватил неожиданно знакомую фигуру. Полноватый господин, одетый на дореволюционный лад, с тонкой ниткой черных усиков и с лицом, искаженным жадным, хищным азартом, взирал на Бодю снизу. Взгляд его на мгновение парализовал Бодю, окунул в ледяную струю ужаса, пусть и рассеченную, но никуда не исчезнувшую. Барабаны отбивали тахикардию. «Мне конец», – осознал Бодя.

В тот раз они с Сергеем Викторовичем впервые придумали привнести в шоу элемент неожиданности. Предполагалось, что Бодя не просто спрыгнет с крыши – это зрителям уже приелось. Решено было шоу немного усложнить, а возможности для пари – расширить. Для этого Сергей Викторович выбрал одну из шестиэтажек на Меховой слободке, достаточно отстоящую от оживленных улиц, чтобы толпа зрителей не мешала движению. По углу шестиэтажки хромала вверх старая, потускневшая водосточная труба. Она подрагивала на чудновском ветру в объятиях расшатавшихся металлических скоб и плевалась порциями дождевой воды в желоб, выдолбленный в тротуаре и прикрытый поверх чугунной решеткой. Примерно на уровне четвертого этажа – заметно было даже снизу – труба прогнила и покрылась ржавчиной. Боде предстояло лезть по трубе до крыши. Интрига была в том, что никто – ни сам Бодя, ни Сергей Викторович – не знал, получится ли залезть до самого верха и вскарабкаться на крышу. Или же Бодя сорвется и спиной вниз полетит на обомлевшую толпу.

Ставки на этот раз принимали по новой схеме. До сих пор букмекеры ограничивались двумя вариантами: выживет Бодя или нет. Труба позволила расширить их сначала до четырех: долезет Бодя до крыши или не долезет, а если не долезет – разобьется или останется жив, приземлившись на брусчатку. А после некоторые надежные партнеры и вовсе получили от Сергея Викторовича в качестве эксперимента карт-бланш и принимали ставки даже на номер этажа, с которого Бодя полетит на землю. Эти возможности вдохнули в тотализатор жизнь. Четвертый этаж лидировал в списках. Обросшее подробностями развлечение собрало куда больше желающих, чем обычно, покрыв неполновесные сборы за прошлый и позапрошлый разы, когда стало ясно, что интерес публики притупился. Сергей Викторович вырядил Бодю в алый. В назначенный час Бодя остановился у трубы и подергал ее: несмотря на дряхлый вид, держалась она прочно. Сзади раздались смешки. Бодя поплевал на руки. Подпрыгнул и вцепился в трубу руками, коленями и ступнями. Он был бессмертным, а не гимнастом, к тому же довольно крупным и тяжелым, и лазить по трубам его не учили. Труба держалась. Разочарованно вздохнули те, кто ставил на то, что она оторвется на первой же минуте. Бодя, подтягиваясь и опираясь, где мог, на металлические скобы, карабкался вверх. Когда они с Сергеем Викторовичем только начали обсуждать этот трюк, продюсер хотел, чтобы Бодя, взобравшись повыше, картинно раскинул руки и звездочкой полетел вниз. Но потом, помозговав как следует, решили все же, что специально падать Бодя не станет, а если сорвется, постарается обставить свой короткий полет как можно ярче. Чем выше Бодя поднимался, тем больше шаталась и дребезжала несчастная труба. На исходе второго этажа Бодя кинул короткий взгляд вниз. Зрители в напряжении замерли, сверля его глазами. Перевалив за третий, Везунчик услышал слабый треск, но продолжал подниматься. До лишайной ржавчины оставалось метра полтора. Бодя подтянулся, ступни его оторвались от железной скобы, зашуршали плотные штаны и куртка, сшитые на заказ и весь подъем принимавшие на себя неровности каменной облицовки. Бодя сильнее сжал колени. И вдруг труба отделилась от хлипкой верхней скобы, и вместе с висящим на ней Бодей загнулась на девяносто градусов, и повисла прямо над толпой. Руками Бодя обхватывал трубу, ступни же его цеплялись за нижнюю скобу у стены. Бодя трепыхался, как алый флаг на флагштоке, не понимая, повод ли это отпустить руки и ухнуть в толпу или он должен еще немного побороться. «Прыгай! – донеслось снизу и одновременно с этим: – Держись!» Легче не стало. Труба заскрежетала, под его тяжестью сгибаясь еще больше, и чуть отъехала вправо. Теперь Бодя вытянулся на ней в полный рост. Ладони его медленно заскользили по полому панцирю трубы. «Пора», – понял Везунчик. Он расслабил ноги. Те немедленно сорвались со скобы и повисли, а Бодя, чтобы усилить видимость борьбы, беспорядочно забил ими в воздухе. В последний момент он попытался перехватиться руками, но они съехали окончательно, и Бодя наконец-то устремился вниз. Он успел сложить свое тело в крест, сведя ноги и раскинув руки по сторонам. Так и ухнул в центр обмершей толпы, краем глаза заметив, что на балконах и в окнах домов все же маячат безбилетники.

Это был первый раз в Бодиной карьере бессмертного, когда пришлось вызывать скорую. Ему диагностировали сотрясение мозга.

– Вы меня слышите? – настойчиво звали сверху.

Бодя разлепил ресницы: в глазах стояла муть, будто их обдало грязной водой. Потом по ним резануло светом, и он зажмурился. Предусмотрительно повернул голову набок и предпринял еще одну попытку: удалось разглядеть светлый плащ Сергея Викторовича. Однако, когда в глазах прояснилось, полы плаща оказались белым медицинским халатом. Под ним присели женские ноги в прозрачных чулках и закрытых туфлях. Поодаль ног было куда больше, правда, преимущественно мужских. Бодя попытался отыскать ноги продюсера, но вместо них сбоку, совсем рядом, мелькнули голые щиколотки в старомодных штиблетах на пуговицах. Бодя пополз взглядом вверх по ногам, ему пришлось привстать. В двух шагах от него стоял странный человек. Выглядел он нелепо: напомаженные черные волосы, под носом длинные и узкие усики щеткой. Короткие штаны держались на подтяжках. Человек обмахивался шляпой-котелком и с любопытством рассматривал Бодю. «Чего вылупился?» – Везунчика неприятно задело это отстраненное, как в кинотеатре, рассматривание. Но хуже всего было другое: Бодя не просто чувствовал, Бодя знал, что видел этого господина раньше. Когда раньше, где раньше, он вспомнить не мог, но решил, что это вопрос времени. Человек ничего не ответил, не отвел взгляда: как размахивал своей дурацкой шляпой – так и размахивал себе. Разве что провел пару раз ладонью по шелковому передку жилета, надетого прямо на голое тело, будто вытирал ее перед рукопожатием. Жилет – это Бодя разглядел очень хорошо – жилет был скроен идеально. Да и шелка такого в Чудном было не достать. Вытерев ладонь, человек развернулся – на серой жилетной спинке подтяжки перекрещивались иксом – и неторопливо пошел прочь, как будто прочитав на экране поверх Боди: «Конец».

«Что за черт?» – подумал Бодя. Подтяжки исчезли в толпе зрителей, и словно по команде мир рванул в хоровод.

– Богдан, – услышал Везунчик голос Сергея Викторовича, – слышите меня, Богдан?

– Живо-о-о-ой! – заглушил знакомый голос вопль толпы. – Жи-ив!

Где ему довелось встретиться с пухлым господином, предпочитавшим странные наряды, Бодя в итоге так и не вспомнил. Да и про самого господина позабыл. Чересчур много навалилось на Везунчика в последнее время. И вот теперь старомодный стоял в толпе, не сводя с Боди алчного взгляда, слишком явно и сильно желая Бодиной смерти. И Бодя почувствовал, что тот пришел сюда не зря. Он знает, что непременно получит то, за чем пришел.

Барабаны зашлись мелкой дробью. Наступали последние секунды Бодиной жизни. Два охранника стояли у парапета, готовые помочь ему спрыгнуть. Ужас затапливал Бодино сознание, руки его дрожали в такт барабанам, а биения сердца он уже не чувствовал, будто оно сдалось, решив не дожидаться конца балагана. Испариной покрылся лоб, спина, свело живот и противно затеплело в паху, и наконец Бодя ощутил самое страшное: стали липкими и приклеились к стелькам ступни.

Разом смолкли барабаны, тишина грянула над Плотиной. В этой тишине Бодя наконец-то посмотрел в глаза бездне перед собой. Сделал вдох и шагнул с парапета.