Шевчук просил Ольгу о помощи. В переполненных коридорах матери спали на раскладушках и ели то, что им приносили из дома. Статистика детской смертности последнего месяца зашкаливала, как будто бушевала эпидемия.

– Как будто? – переспросила Ольга. – А разве это не она?

– У эпидемии должна быть причина. Вирус, бактерия – что-нибудь. А здесь дети заболевают просто так, сами по себе. Они не заражаются.

Он снова выглядел старше, смотрел на Ольгу, чуть щурясь, иногда большим пальцем тер глаз, то один, то другой, быть может, они слезились или их жгло. Знакомая родинка над воротом рубашки стала меньше и бледнее. Напряженный, он будто весь состоял из острых углов. Когда он поворачивал голову, под ухом у него Ольга видела колотящуюся жилку. Она мысленно приложила к ней прохладную ладонь.

– Хорошо. Чего вы хотите от меня?

– Я знаю, как их спасти. Вы видели.

– Но это незаконно! Не мне вам говорить…

– Не совсем так, – спокойно возразил Шевчук. Ольга вопросительно вскинула брови. – В прошлый раз вы меня… отчего-то не дослушали. А я как раз хотел вам рассказать. Вот. – Он взял со стола папку с бумагами и протянул Ольге. – Мы наконец получили все документы. Пришлось подключить все связи, внести изменения в устав, подписать соглашения. Мне пошли навстречу, но… я до последнего не был уверен. И тогда – вы правы, по головке бы меня не погладили за мои… как вы сказали – эксперименты на людях?.. Все затянулось бы, не будь ситуация настолько сложной. Увязли бы в согласованиях. Но теперь чудновская больница имеет статус научно-исследовательского центра. Мы вправе проводить исследования, а с учетом происходящего мне дали некий, скажем так, карт-бланш. Так что теперь все законно и, может быть, кончится для меня не так уж и плохо, как мы… как вы предполагали.

– То есть теперь вы можете брать плазму даже у новорожденных?

– В рамках эксперимента. Но будем брать и у детей постарше. Тогда, может, даже обойдемся и без младенцев. Надо пробовать. На добровольной основе, разумеется.

– И Павел Дмитриевич на это пошел?

– Павел Дмитриевич, – усмехнулся Шевчук, – пойдет на все, что не требует его участия и не предполагает его ответственности. Когда пришли эти документы… – Главврач легонько хлопнул по папке. – …он первым делом отправил приглашение мэру. Праздновать. Новая веха в истории чудновской больницы. Поручил мне подготовить официальное мероприятие. Хочет произнести речь. – Доктор помолчал. – Мы сможем спасти всех, если будут доноры. Но нам нужны добровольцы.

– Об этом я и должна написать?

Он кивнул:

– Надо, чтобы люди узнали, что все дети умрут, если никто не согласится.

– И принесли в жертву самое дорогое?

– Жертв не понадобится, – вскинулся главврач. – Мы будем следить за здоровьем доноров. Если заметим ухудшение, все сразу же прекратится.

– Я не обвиняю вас, Алексей Иванович. – Ольга примирительно подняла руки. – Не мне быть вам моральным камертоном. Надеюсь, вы знаете, что делаете. Мы с фотографом придем завтра. Вы не могли бы попросить у матерей письменное согласие на съемку и публикацию?

В детском отделении Ольга и фотограф Семён Ростиславович провели все следующее утро. Приехав в офис и отложив все редакционные дела, Ольга засела писать репортаж, пока фотограф обрабатывал снимки. Но как они ни старались успеть, пришлось договариваться с типографией о задержке номера, чтобы газете не выставили штраф.

Едва закончив, Ольга побежала на верстку, чтобы вносить правки сразу в макет. Фотографии трех подключенных к ИВЛ младенцев, чьи шансы выжить без плазмы в ближайшие сутки оценивались как отрицательные, поместили на первую полосу вместе с заголовком. С остальных фото, помельче, на читателя смотрели запавшие глаза других детей. Их состояние было не таким критичным, но и оно не улучшалось неделями. Всем им, а также фотографиям заплаканных лиц матерей, их личным историям, записанным за ними Ольгой, были отданы самые важные первые три полосы завтрашнего выпуска. Желанные дети рождались здоровыми, как Юлина Маруська, смотрели мамам в глаза, сладко пахли медом и молоком, доверчиво лежали на плече и будили рассвет голодными криками. А потом без причины сначала незаметно, а потом все быстрее откатывали обратно, хуже ели, прятались в невидимую раковину, замолкали и почти переставали шевелиться. Таяли, теряя вес и размер, под конец задыхались и синели. «Умирающие дети Чудного – ваши соседи, родственники или друзья – просят вас о невозможном, – открывала Ольга статью. – Но только невозможное способно теперь их спасти».

В кармане трезвонил телефон, но Ольга, не отрываясь, вылавливала опечатки и ошибки в верстке, едва не водя пальцем по экрану. В тот момент, когда она наконец дочитала последнее предложение, влетела секретарь редакции и сообщила, что Ольгу разыскивает мэр.

Сердце ухнуло, она кое-как вышла в коридор и там оперлась спиной на стену.

– Час не могу дозвониться, Оль, – раздраженно сказал Костя. – А разговора на две секунды. Ставь на завтра «Энергию».

– На завтра уже невозможно, Константин Аркадьевич, – пролепетала она. – Номер отправлен.

– Что за ерунда, Оль? В типографии на меня сошлись. Пусть останавливают всё, если надо. К восьми утра мне нужна газета.

– Константин Аркадьевич, там дети умирают, – путано начала Ольга. – У нас на завтра материал, чтобы их спасти. Вопрос жизни и смерти.

Рука с телефоном затряслась, и она схватилась другой за запястье, чтобы унять дрожь.

– Оль, не заливай, мне некогда. Дети подождут. Завтра утром мне нужна «Энергия». Вот это действительно вопрос жизни и смерти. Так что звони в типографию.

– Константин Аркадьевич! Выслушайте меня! Нужно, чтобы люди привели своих здоровых детей сдавать плазму. Срочно! Чем быстрее приведут, тем быстрее спасут умирающих. Ждать нельзя. Они же совсем маленькие, понимаете, на ИВЛ…

Лицу и глазам стало горячо, дыхание перехватывало, как бывает, когда быстро бежишь.

– Оль, я ведь не спрашиваю тебя, можно или нельзя. «Энергия» должна выйти завтра. Завтра весь город должен обсуждать «Энергию». Только. Не детей каких-то там, вообще ничего другого, всё потом, Оль, поняла? Только «Энергию».

– Но они умрут, – пролепетала Ольга жалко.

– Все, Оль, я все сказал. Жду завтра номер. Пока.

Мэр отключился.

Дверь кабинета приоткрылась, из-за нее выглянула и оглядела коридор голова верстальщика.

– Все готово, Ольга Никитична, – сообщил он. – Печатаю?

Она кивнула и пошла к себе, придерживаясь рукой за стену. Через три минуты готовый распечатанный макет лег перед ней на стол. Немеющими пальцами Ольга открыла в компьютере файл с выверенным разворотом, посвященным «Энергии». Подправить придется только первую полосу, на которую вынесены фотографии и заголовок, поставить дату и номер выпуска.

Снова зазвонил телефон, и Ольга ответила не глядя.

– Алло, – раздался в трубке взволнованный Ивоннин голос.

– Здравствуйте, Ивонна. Мне сейчас некогда, поговорим позже. – Ольга хотела нажать отбой, но та крикнула в трубку:

– Артемий исчез!

– Что? В каком смысле «исчез»?

– Из дома ушел. Оставил записку. Он ведь перед этим говорил с тобой?

– Говорил, – пробормотала Ольга. – И что в записке?

– «Я убил Виктора, потому что ненавидел его». – Голос ее срывался. – «Я спрятал тело в могиле. В его смерти виноват только я один. Моя семья ничего не знала. Не ищите меня. Мама, ты должна позаботиться о Дане и Илье. Прощайте. Артемий». – На секунду Ивонна замолчала. – Что ты сказала моему сыну?! – Голос ее разбух слезами. – Что ты ему сказала?! – вскрикнула она. – Где теперь его искать?! – В трубке раздались рыдания.

– Я перезвоню, – ответила Ольга и отключилась.

Напряжение распирало голову, как воздух волейбольный мяч. В металлическом плафоне настольной лампы сбоку от монитора отражалось Ольгино изогнутое, искаженное лицо с дикими глазами.

Телефон зазвонил снова, Ольга взглянула на экран, чтобы отклонить Ивоннин звонок, но это оказалась не она.

– Кстати, – снова раздался Костин голос. – Вот еще что. Та фотография твоя из ПНИ… Ты ее поставь к «Энергии». Кто их там различает, е-ди-ни-цы. Поставь на первую полосу, под заголовком. Ну как вы там делаете – тебе лучше знать… Надо правильное впечатление произвести. Слышишь меня?

– Да, – тихо сказала Ольга. – Константин Аркадьевич, мы с вами своими руками убьем трех детей. Я их видела. Если завтра статья не выйдет и плазмы не будет, они погибнут. Я вас прошу. Я вас умоляю, Константин Аркадьевич…

– Оль, ты сейчас не детей убиваешь, а свою карьеру. Понимаешь меня?

Ольга молчала.

– Вот и отлично. Меняй фотографии, Оль. Завтра мне нужна «Энергия». Послезавтра можешь спасать мир. – И Костя отключился.

Отцовские пронзительные глаза глядели на Ольгу из хромированного плафона лампы.