На Перекрёстке собирались карточные игроки. Этим было наплевать на все: погоду, политику, Бодино бессмертие. Игроков интересовала только Игра. Играли, конечно же, на деньги. Деньги у Боди были: стоило ему выложить на гладкий стол под тусклой лампочкой стопку сложенных пополам купюр, как его тут же приняли. Белые руки крупье неуловимыми точными движениями сдавали карты, по бесстрастным лицам игроков Бодя пытался понять сложные правила и чуть вздрагивал каждый раз, когда колода щелкала твердым картонным ребром о стол. Эмоции захватили его, азарт, который он до сих пор лишь считывал с возбужденных лиц зрителей своих шоу, пробудился теперь в нем самом, и Бодя впервые за много месяцев почувствовал себя – не бессмертным, нет – почувствовал себя живым. Здесь никто не задавал ему никаких вопросов «о деле» – да и вообще никаких не задавал. Бодя продул все, что выложил.

Среди картежников он будто стал самим собой. И Сергей Викторович, и дата следующего шоу, и даже собственное величие, от которого Бодя в последнее время несколько утомился, плавно отъезжали в туман. Ночью в кровати под шорох ветра и мягкий топот кошачьих лап по крыше Бодя лежал без сна и представлял, как будет играть. Один из игроков, тощий, небритый, переходил сегодня от стола к столу. Проиграв свою ставку, Бодя стал ходить за ним. Лицо у тощего было отрешенным, на губах застыла полуулыбка. Рукава его костюма были закатаны почти по локоть, обнаженные запястья – тонкие, как у женщины, – не оставляли ни единой возможности обвинить его в нечестной игре. Игроки провожали его завистливыми взглядами, вслед тянулся шепоток. Он не проиграл ни одной партии. Бодя хотел стать таким же. Пусть пока он не умеет, но он научится. Карты станут его смыслом, его мастерством, его способом зарабатывать. У Боди для этого было куда больше, чем целая жизнь. Две жизни, три. Пять, если понадобится. Сменятся игроки, а Бодя останется. Он станет чемпионом. Везунчик вскочил, чтобы унять зуд нетерпения и страсти. Мощное течение пробивало себе путь в Потоке, вода в котором в последнее время почти зацвела. Всполохи смеха то и дело прорывались на поверхность, и он выпустил их, дал им волю и сам отказался от контроля. Он хохотал у открытого окна и пугал бродячих котов.

С того дня он стал играть – играть и проигрывать.

Сергею Викторовичу не составило труда заметить, что с партнером что-то не так. Несколько дней он просто наблюдал за Бодей: за тем, как тот витает в облаках, выпадает посреди разговора, ведет сам с собой какие-то подсчеты и бормочет себе под нос. Везунчик был так увлечен, что не додумался скрыть от продюсера свои новые интересы. А когда понял свою ошибку, было поздно: продюсер уже приставил к нему охрану из двух неразговорчивых бугаев. И хотя предполагалось, что они охраняют Бодю, на деле они стали соглядатаями, и Бодя постоянно ловил на себе их пристальные взгляды.

Сергей Викторович не рекомендовал Боде играть по-крупному. Бодя и сам понимал, что новичку надо сохранять трезвый ум и набраться терпения, но ему претило, что продюсер так бесцеремонно взялся им помыкать и его контролировать. Бодины деньги принадлежали только Боде, он не обязан был отчитываться, их с продюсером деловые отношения касались лишь шоу – так какого черта! Вечная благость на лице старикана была неизменным ответом на Бодины гневливые выпады. «Это для вашей же пользы, – отвечал Сергей Викторович. – Я не контролирую, я забочусь. Мы слишком долго трудились бок о бок, чтобы теперь я мог пустить все на самотек».

Но Бодя знал цену этой заботе. Его бессмертие приносило продюсеру шестьдесят процентов прибыли с каждого шоу. При этом Сергей Викторович ничем не рисковал, на его теле не появлялись шрам за шрамом, и, в конце концов, не его счастье текло сквозь пальцы, пока не превратилось в слабый, едва заметный ручеек. Если Бодя решит завязать, где еще Сергей Викторович столько заработает? Боде все труднее давались переговоры: ему казалось, экстравагантный старик теперь организовывает все с оглядкой, чтобы Бодя никуда не мог деться, навязывает свою волю, меньше спрашивает его мнение, будто Бодя должен во всем его слушаться – а почему должен, за что? Ведь это Бодя бессмертный, и были времена, когда он вообще обходился без продюсера и чувствовал себя куда счастливее, пусть и получал гораздо меньше.

Будто бы питаясь Бодиным гневом, Сергей Викторович, наоборот, стал особенно навязчив, кружил вокруг Боди, как шмель, впавший в нектарный делирий, и растерял последнее чувство такта. Боде казалось, продюсер теперь и вовсе поселится в его квартирке, и только брезгливость, которую Сергей Викторович испытывал к этим стенам, кажется, спасала Бодю от его постоянного присутствия. Везунчику становилось все очевиднее, что с продюсером пора завязывать.

Каждый день он думал, как сообщить, что следующее шоу станет последним в их совместной карьере. И все не решался. Сергей Викторович, довольно улыбаясь и потирая сухие ладони, похвастал, что ему удалось раздобыть воздушный шар. По задумке продюсера, Боде предстояло вознестись над городом, после чего шар взрывался и горел, а корзина с Бодей внутри летела вниз. План этот держался в секрете: предполагалось, что взрыв станет неожиданностью для зрителей. Шар оставил на Боде шрам от ожога и костную мозоль на ключице. Каждый день Бодя вел сам с собою внутренний торг: поговорить с Сергеем Викторовичем сегодня или отложить на завтра. Каждый день в одиночестве Бодя решал, что сегодня, но стоило знакомой фигуре в светлом плаще переступить через порог и по-хозяйски оседлать стул, Бодя тушевался. Он опять кивал в ответ на предложения продюсера, как игрушечная собачка на панели машины, которую он то ли видел, то ли выдумал. Когда Сергей Викторович предложил ему посидеть часок в клетке на дне сероводородного озера, Бодя с тоской подумал, что в этот раз хотя бы шрама не останется.

Бессмертие теперь совсем не радовало Везунчика. Самоубийства превратились в рутину, обыденность. Суперспособность больше не ощущалась как нечто уникальное, принадлежащее только ему. Теперь он стал лишь вещью, послушной чужой обволакивающей воле. Воля эта не несла в себе выраженного насилия. Все происходящее с Везунчиком было частью его собственного выбора – выбора, который он совершал каждый день, перенося дату судьбоносного разговора. И винить в этом, выходит, тоже было некого – разве что себя самого. Но эта мысль Боде не очень нравилась, и он загнал ее поглубже, искусственно расцарапывая у себя в душе расплывчатую претензию к Сергею Викторовичу. И если бы кто-то вдруг спросил его: «За что ты, Бодя, так злишься на Сергея Викторовича?» – он смог бы ответить лишь: «А чего он?!»

А он тем временем – ничего. Приходил все такой же благостный, и вежливый, и с юморком, будто и ведать не ведал, что к Боде вернулись страшные сны, где он сидит в очереди к неведомой двери, а за дверью… Теперь Боде казалось, что за дверью притаилась, посмеиваясь, чужая, равнодушная воля, приказывающая всем входящим делать что-то, а вот что – она решала сама. И воля эта была настолько мощной, что даже если не было у человека ноги, а воля командовала не подавать виду, то он и ходил без ноги так, как ходил бы с ногой, не имея возможности противостоять. И брал без руки, и смотрел без глаз, и поэтому выходили все из кабинета с такими счастливыми и безмятежными лицами – чужая воля не давала им чувствовать то, что они чувствовали.

Сергей Викторович, несомненно, замечал, что с Бодей не все ладно, недаром же спрашивал его каждый раз, отчего он так молчалив и невесел, но ничего в связи с этим не предпринимал. Бодя с каждым днем все больше убеждался, что коварный продюсер ведет себя так потому, что не хочет отпускать Бодю от себя.

С Наташей Бодя познакомился на Перекрёстке. Она подошла откуда-то сзади. Слегка наклонилась над ним, коснулась плеча. От нее пахло свежестью: от отглаженной формы, от белых нежных рук. Спросила на ухо, сквозь обычный шум: «Ты ведь Богдан?» И когда Бодя кивнул, улыбнулась: «Лимонад будешь?» Весь вечер она подходила то к одному игроку, то к другому, подносила стаканы. Работала Наташа не одна: кроме нее зал обслуживала еще пара женщин. Но у тех лица были пергаментные, мрачные, брови насуплены. Разговаривали обе неохотно и даже грубо. Еду на Перекрестке не подавали, а пить Бодя, как назло, не хотел. Ему казалось нечестным врать Наташе при первой же встрече, и от лимонада он отказался. Наташа отошла к кому-то другому, и Бодя весь вечер думал, зачем мог бы ее снова подозвать. Но так и не придумал.

Он вообще не любил обманывать. Может быть, поэтому он так медленно учился играть в карты и выигрывал все еще очень редко. Тем более он не любил обманывать женщин. С женщинами у него с самого начала складывалось сложно. В прошлой, смертной его жизни они либо хихикали над ним, либо опекали как маленького. В таком их отношении Боде виделось что-то смутно обидное. Ему хотелось другого, но чего именно, он не понимал, а потому и объяснить не мог. Иногда, когда девчонки подходили к нему слишком близко или в шутку прикасались к нему, он начинал волноваться, ему становилось горячо и стыдно. Он не улавливал чего-то важного, чего-то, что бабушка ему не объяснила, а спросить у других он не мог, потому что даже не понимал, о чем таком ему спрашивать. Иногда ему хотелось подольше быть подле одной или другой девушки, говорить с ними, трогать или даже ущипнуть повыше локтя, где рука больше всего напоминала упругий дрожжевой пирог с начинкой из капусты и яйца, какой пекла бабушка. Он щипал, но не больно, девчонки снова хихикали, могли отпихнуть его или сказать: «Отстань».

Понимание пришло позднее, уже после бессмертия. Оказалось, женщины были источником удовольствия – подобное удовольствие он испытывал и раньше, сам с собою. Желания его в адрес женщин стали простыми и прямолинейными. Они хотели его славы, его денег, его тела – и не считали нужным это скрывать. Однажды – он увидел это собственными глазами – за него даже подрались несколько девушек. В ярости они оказались настолько безобразными и пугающими, что Бодя поспешил сбежать, пока драка не окончилась. Так и вышло, что постепенно он привык любить женщин механически, словно нужду справлял.

На Перекрёстке дамы точно так же охотились на кумира – Виталика по прозвищу Шулер. Бодя же был начинающим картежником-неудачником, а вовсе никакой не знаменитостью. Наташу, впрочем, популярность Виталика не интересовала. С каждым днем Бодя все сильнее досадовал, что ей приходится улыбаться и прислуживать всем подряд. Ему хотелось, чтобы она улыбалась только ему и время свое проводила тоже с ним. Желание было таким сильным, что он впервые ушел бы с Перекрёстка как можно быстрей, если б только вышло забрать ее с собой. Но Бодя опасался напугать девушку, поэтому медлил.

Наташа работала не каждый день. Бодя быстро запомнил ее график и теперь, сговариваясь о делах с Сергеем Викторовичем, действовал с оглядкой. В Наташины смены он должен был идти на Перекрёсток, но говорить продюсеру прямо о причине такой целеустремленности Боде не хотелось. Видимо, взгляды или поведение все же выдали его, потому что Сергей Викторович однажды пробормотал: «Только этого нам не хватало».

Бодя тогда вспылил. Вообще-то Наташа уже давно была не просто какой-то там официанткой. Она часто подходила к Боде, и улыбалась по-особенному, и расспрашивала так, что он еле сдерживался, чтобы не выложить сразу все. Правда, задерживаться она не могла: приходилось убегать по делам. Однажды Бодя набрался храбрости и пригласил ее в гости. Она – о чудо! – пообещала прийти и пришла! Он был так счастлив, что не знал, где ее усадить и чего ей предложить, непрестанно бегал к холодильнику и обратно, тащил оттуда все свои самые любимые деликатесы: намазывал пряный гусиный паштет на хрустящие кусочки брускетты, к ним собственноручно отрывал от веточки круглые, с патиной на кожице, светло-сиреневые виноградины, а она отнекивалась, говорила, что не голодная. В ответ угостила его плиткой приторного молочного шоколада: откуда ей было знать, что он не любит сладкое. Главного о нем она так и не узнала: он специально не рассказывал о бессмертии. С ней ему хотелось быть обычным, и он втайне порадовался, что так и не съехал со старой родительской квартиры, пусть и не очень удобной для продюсерских «дел». Он не собирался ей врать, наоборот, ему хотелось, чтобы все было честно: вот он, Бодя, такой, как есть. До бессмертия была целая жизнь, даже, если задуматься, две. Первая, подкроватная, со снами и страхами, до сих пор казалась Боде слишком тяжелой, и о ней Бодя говорить не хотел. А вот вторая уже сложилась лучше, и про нее можно было рассказывать многое, хотя кое о чем он тоже предпочитал умолчать, например, о том, как бабушка отправляла его в магазин или что ему хотелось щипать одногруппниц за руки. Наташа вдруг взлохматила ему волосы – он разомлел от ее прикосновения, это было лучше, чем все прикосновения в мире. А потом она вскочила, сказала, что ей пора, и убежала. На пороге Бодя задержал ее, сказал, что не хочет прощаться, а хочет, чтобы она всегда была с ним. Она ответила: «Подумаю, что можно сделать». И вот теперь Сергей Викторович счел, что она Боде чужой человек.

Бодя был в такой ярости, в какой продюсер его еще не видал. Он потребовал – он именно потребовал! – чтобы тот перестал лезть в его жизнь. Это было его бессмертие, и его Наташа, и его жизнь, и его интересы. Он немедленно, сию же минуту ждал, что Сергей Викторович прогонит взашей обоих бугаев, дежуривших подле Боди, чтобы Бодя никогда больше, ни при каких обстоятельствах их не видел. Иначе, пригрозил Бодя, нашему сотрудничеству конец. Впереди маячило очередное шоу – тот самый неосторожный Бодин прыжок с недостроя прямиком в арматуру, – билеты уже были распроданы, контракты подписаны, ставки сделаны. Откажись Бодя прыгать, продюсеру пришлось бы улаживать слишком многое.

Сергей Викторович пошел на все его условия, и Бодя почувствовал себя победителем. Охраны при себе он больше не замечал, даже на Перекрёстке. В тот же вечер он сделал намеренно крупную ставку, но никто не схватил его за руку, не отвел в сторонку, не посоветовал попить водички и успокоиться. Бодя продул, но его это не расстроило. Деньги у него водились. В последующие дни он снова ставил и снова проигрывал, потом опять и опять. На втором ярусе Потока струилась решимость не играть с Шулером, и Бодя намеревался ей следовать. Он продолжал смотреть издалека, думая, что учится у Шулера, стараясь встать так, чтобы подглядеть его карты, и, хотя Шулер всегда держал их стопкой и прятал в ладонях, Везунчику нет-нет и удавалось кое-что заметить. Это было опасно: сочти крупье или охрана, что Везунчик подыгрывает кому-то за столом, его немедленно удалили бы с Перекрёстка, удалили навсегда и безвозвратно, поэтому Бодя был особенно внимательным к себе, своему лицу, своему взгляду.

Его подвело то, что он сел за один стол с Шулером, будучи еще при деньгах. Едва Шулер расположился в кресле, удобно сложив ногу на ногу, несколько игроков тут же встали и перешли за спинки стульев, показывая, что играть против Шулера уж точно не станут. Бодя и еще трое остались. «Ждем или играем?» – спросил крупье. Все переглянулись. Потянулись минуты. На четвертой Шулер лениво оглядел всех за столом и кивнул крупье: «Играем». Тот нажал на кнопку, над столом взвился красный флажок. Игра началась.

Боде посчастливилось не вылететь сразу. Шулер будто был ни при чем: сидел себе тихонько, скидывал слабые карты, правда, взяток так и не набрал. Казалось, дела у него обстоят ничуть не лучше, чем у остальных. Но вот вышел первый, затем второй, ставки удвоились, утроились, увеличить их еще Бодя не смог бы: столько он с собой не брал. Он так и сказал, когда они с Шулером остались в игре один на один. «Хорошо, – ответил Шулер. – Я тебя знаю. Все тебя знают. Могу поверить на слово. Если проиграешь – завтра вернешь». Бодя взглянул на свои карты. Не нужно было быть таким уж опытным, чтобы понять, что они хороши. Куда лучше среднего. Куда лучше, чем у тех игроков, что уже выбыли. И Бодя согласился.

Просто вернуть долг не получилось. Он взял нужную сумму, посмотрел на остаток. Подумал и забрал от него половину. Меньше недели оставалось до шоу, и он уже примерно знал, сколько за него получит, так что перспектива остаться без штанов ему не грозила.

В тот же вечер, на минуту ворвавшись домой, Бодя выгреб отовсюду все, что нашел, и убежал обратно на Перекрёсток.

После шоу он несколько дней держался. Поначалу говорил себе, что вообще больше на Перекрёсток не пойдет. Назавтра понял, что пойти-то можно – главное, не играть. А если и играть, то не с Шулером. А если и с Шулером, то ставка должна быть маленькой. К тому же Наташа хоть и пообещала, что подумает, но так и не пришла к Везунчику снова. Он не хотел давить на нее, но и ждать устал. Бодя схватил с полки ключи и выскочил в черничный сумрак осеннего вечера.