В середине дня, кое-как раскидав редакционные дела, Ольга поехала на встречу, о которой договорилась заранее.

На вешалке рядом с Ивонниной одеждой висела мужская куртка. В щели за дверцей обувницы Ольга заметила черные весенние туфли, тоже мужские. Но в доме стояла тишина, и больше с прошлого Ольгиного визита ничего не изменилось. Ольга даже сидела на том же месте спиной к окну и смотрела, как на полке под микроволновкой подмигивает зеленым глазом какой-то незнакомый прибор. Мальчики были в школе, Ивонна готовила им на обед куриную лапшу. Она первой заговорила об Ольгином визите в «Энергию», похвалила управляющего Ивана Тимофеевича за то, что знает в санатории каждый сантиметр, похвасталась, что с ней он исключительно на «вы», потому что на нее можно положиться. Ольге хотелось побыстрее закончить разговор о санатории, а лучше вообще о нем забыть, но Ивонне он, похоже, нравился, и она все рассказывала и рассказывала, а потом вдруг сообщила, что Ивана Тимофеевича увольняют, да и всем им надо готовиться к тому же.

– За что же его увольняют? – насторожилась Ольга.

– Ну как? – Ивонна повернулась к ней от кипящей кастрюли. – Чурилин же… умер.

– А при чем здесь Чурилин?

– Так ведь он в «Энергии» был главный начальник. – Ивонна вытерла руки о кухонное полотенце. – Содержал, ремонтировал. А теперь некому. Мне Господь сразу подсказал, – вдруг понизила она голос почти до шепота. – Я же человек маленький, незаметный. Сижу там, между вешалок. А когда тот самый юбилей справляли, где ты, милая, меня приметила, я мэра видела. – Ивонна разлила кипяток по чашкам, красным в белый горох. – С мужчиной каким-то важным беседовал. Нельзя, говорили, чтобы вот так вот просто все этой… – Ивонна еще больше понизила голос и перекрестилась. – …прошмандовке досталось. Слово-то какое нехорошее. – Из подвесного шкафчика Ивонна достала знакомую плетеную тарелку, покрытую накрахмаленной салфеткой. На тарелке аппетитным рядком лежало большое печенье, осыпавшееся на кружевную бумажную подложку поджаристым золотом. Хозяйка наконец-то уселась напротив Ольги, свет из окна прозрачнил ее голубые глаза. – Меня как кольнуло тогда, Боженька надоумил: придется работу искать. Ну, раз надоумил – значит, уже помогает.

Она помолчала, глотнула из чашки.

– А потом уже и управляющий сказал. Еще пару недель, говорит, и все на выход.

Зеленоглазый прибор, на который все косилась Ольга, внезапно зашуршал и откашлялся мужским голосом.

– Вот, – прислушалась Ивонна и улыбнулась, – Витенька проснулся.

Она выключила плиту и бросилась из кухни, и Ольга, хоть ее не звали, пошла следом. Ивонна шмыгнула в дверь под лестницей, соединявшую половины дома, Ольга за ней пересекла уютную, обставленную деревянной мебелью гостиную с маленьким камином. Из гостиной был вход в спальню. Там, с кровати, сияя незамутненной синевой глаз, улыбался пастор.

Ольга позвонила Ивонне сразу же, как решилась забрать Зину. Даже самому храброму оловянному солдатику бывает нужен кто-нибудь рядом. Ивонна обрадовалась, словно ждала разрешения. Призналась, что каждый вечер обещала себе привезти брата домой. Но утром ей не хватало решимости. Теперь же, раз передумала даже Ольга – а Ивонна хорошо помнит, как она не хотела и боялась, – значит, Бог точно дает ей знак. Посмотри, говорит Он, даже ее Я убедил, чего еще тебе не хватает?.. Когда Ивонна увидела второй этаж ПНИ, который заселили ожившими, всплакнула. И Ольга, куда более подготовленная, всю обратную дорогу, пока вела «пони», гнала из памяти тоскливую картину: сгорбленного, одинокого Чурилина на свежем линолеуме, между сиротскими койками с посеревшим бельем, посреди голых бетонных стен. Одет бывший бизнесмен был в дырявую футболку, под пижамными штанами у него топорщился надутый, давно не менявшийся памперс, смотрел он исподлобья и уже никому не улыбался. Да и Зина тоже вспомнила про улыбку только дней через пять, не раньше.

А вот пастора в ПНИ не оказалось. Ольга с Ивонной прождали не меньше часа, подняли на уши все руководство, но Виктора там так и не нашли. Отыскали только в больнице. По какой причине его не перевезли вместе с остальными пациентами, им так и не ответили. Сначала Ольга разозлилась, помянув недобрым словом главврача, но позже успокоилась. В больнице условия были лучше, может, и хорошо, что пастору повезло избежать недоделанного бетонного мешка. По дороге они заехали в магазин, купили самое необходимое, и Ольга высадила Ивонну с пастором у дома.

Ивонна обходилась без сиделки, однако ей пришлось договориться, что работать она будет во вторую смену. Управляющий пошел навстречу, но только потому, что санаторий закрывался. С утра, проводив детей в школу, Ивонна занималась Витенькой: кормила его, мыла, разговаривала, однажды уже даже вывела во двор.

– Витенька такой молодец, – говорила Ивонна, пока Ольга с ее разрешения снимала видео и фотографировала. – Кушает хорошо, ночью просыпается всего-то разика два, может три. Я все слышу, у меня вот – ушки. – Она кивнула на вторую часть радионяни, почти такую же, как стояла на кухне.

После Ивонниного ухода пастор ненадолго оставался один (она запирала его в комнате: чаще всего он рисовал или смотрел мультики), а потом приходили дети.

– Артемий, конечно, переживает, – покивала Ивонна, – ты и сама видела, милая. Но что поделаешь, родная кровь. Это долг наш… Устроится все с Божьей помощью.

Регистрироваться в «НаСвязи» Ивонна категорически отказалась, назвала грехом, но против съемки не возражала, если это поможет другим родственникам.

– Витенька уже хорошо ложкой научился, правда, Вить? – ворковала она. – Я ему полотенчико на шею повязываю, вот все и чистенько остается. Рисует красиво! Покажем, Витенька, твои рисунки?

В беспорядочной акварельной мазне Ольга красоты не увидела, но Ивонна с такой радостью перебирала сухие, как черствый армянский лаваш, листы бумаги, что Ольге приходилось улыбаться и поддакивать.

– А вы не находили у него на темечке мягкое место? – спросила Ольга.

– Родничок, – расплылась в улыбке Ивонна, – как у младенчика. Вот он. – Она нащупала что-то у мужчины на макушке. – Потрогай сама, на.

Прикоснуться к пасторской голове, покрытой короткими, прилегающими к коже русыми волосами без следа прошлой седины, Ольга не решилась. Слишком отчетливо проглядывал сквозь его новые черты облик покойника, вчеканенный ей в память. Теперь пастор уверенно ходил, цепко брал и удерживал предметы, а звуки, которые он издавал, напоминали слова. «Вона», – обращался он к сестре, себя называл «Тя», громко и четко сказал: «Да-да-да», когда Ивонна спросила, хочет ли он поесть.

– Не снимай, милая, – попросила Ивонна и подождала, пока Ольга выключит телефон. – Надо обязательно приучать их к туалету, – продолжила она. – Они всё понимают, и ведь будет таким облегчением, когда научится, таким облегчением.

– Вы считаете, научится?

– С Божьей помощью, – горячо ответила она. – Ну а что такого? Раз можно научить есть. Люди же, не животные какие. Пойдем, Витенька, кушать, – обратилась она к брату. Тот опять заулыбался – у него во рту, как и у Зины, подросли передние резцы, – и Ольга снова включила телефон, чтобы снять брата с сестрой, идущих к двери в гостиную.

– Какая же вы молодец, Ивонна! – сказала Ольга им вслед.

– Вы что же, – раздался за дверью срывающийся подростковый басок, – тоже теперь за них? – Артемий хмурился на нее из проема. – Хватит снимать! – прикрикнул он. – Я думал, вы ей скажете!

– Артемий! – предостерегла его Ивонна из гостиной.

– Пятнадцать лет уже Артемий! Зачем тогда номер мне подсовывали? В доверие втереться хотели?

– Послушай. – Ольга отключила камеру и вышла из спальни. – Разные бывают ситуации. Мне вот тоже пришлось бабушку забрать.

– Ваши проблемы! – выкрикнул он. – Плевать! – И бросился вон, по дороге намеренно задев плечом пастора так, что тот покачнулся.

– Артемий! – окликнула его Ольга. – Давай поговорим!

– Убирайтесь из моего дома! – донеслось до нее, и по деревянной лестнице забарабанили шаги.

– И-и-и-и-и-и! – заверещал пастор, и Ольга невольно содрогнулась.

– Тише, тише, Витенька, – бросилась успокаивать его Ивонна. – Все будет хорошо, Тёмочка случайно, Тёмочка хороший!

– Вы оставляете их одних, без присмотра? – спросила Ольга, но Ивонна не ответила, занятая рыдающим братом.

Ольга вышла из гостиной и обнаружила в коридоре двух мальчиков. Одетые в школьную форму, они сидели на разных ступеньках лестницы. Пониже – тот, что постарше, сапфировоглазый, с длинными темно-русыми прямыми волосами, которые ему приходилось то и дело отводить набок, за ухо. Второй, маленький чернявый первоклашка, забрался выше середины.

– Привет! – сказала Ольга.

Маленький ничего не ответил и, придерживаясь рукой за стену, попятился, не отводя от Ольги взгляда, пока не дошел до самого верха и не скрылся на площадке. Второй бросил:

– Здрасьте.

– Ты Даниил? – Он кивнул. – Это твои работы? – Ольга повела рукой в сторону акварелей на стене. Он снова кивнул. – Они потрясающие! Хочешь, я попрошу, чтобы тебе устроили выставку в городе? У тебя же, наверное, еще есть, не только эти?

Его лицо чуть смягчилось, но он покачал головой:

– Мама не разрешит.

– Ее мы уговорим, – подмигнула ему Ольга. – А сам-то хочешь?

– Не знаю. – Мальчишка вытянул шею и заглянул за край лестницы, где был вход в гостиную. – Мама говорит, что я занимаюсь ерундой, а надо учиться.

– Она просто переживает за тебя. Хорошо учишься?

– Ну… нормально.

– Так что? Попросить?

– Не знаю. – Мальчик спрятал взгляд в коленях. – Как мама скажет.

Он тоже встал, повернулся спиной и, не сказав больше ни слова, поднялся на площадку второго этажа. Чавкнула дверь.

Ивонна разрешила звонить, если будут вопросы с Зиной, и обещала сообщать, когда у Виктора появятся новые достижения. В ответ попросила Ольгу поузнавать насчет работы. Перед уходом Ольга заглянула в ванную, не удержалась и приоткрыла шкафчик с зубными щетками. Три по-прежнему стояли по стойке смирно, а одна на этот раз вовсе валялась на полке. Под ее головкой расплылась мутная белесая лужица.

Ольга зашла в редакцию в свое обычное время и успела сделать пару шагов по коридору, прежде чем поняла, что что-то не так. В глубине кабинетов надсадно звонила пара стационарных телефонов – и все. Остальные звуки испарились: не переговаривались сотрудники, не гудел принтер, никто не стучал по клавиатуре, не сипел, закипая, чайник. Один телефон, отчаявшись, замолк, только второй продолжал развлекать тишину беспомощными воплями звонков. Ольга пошла по коридору, заглядывая в двери по обе его стороны, но слух ее не обманул – никого. Рука сама полезла в карман джинсов, потянула смартфон, пальцы автоматически набрали номер Шурика Третьяка. Когда-то молодой, с чертовски обаятельной улыбкой парнишка пришел работать в редакцию «Чудных вестей», и Ольга, отметив его рвение, взяла над ним шефство, продвигая на интересные проекты. А потом незаметно так получилось, что шефство перешло из редакционных стен в область более интимную. Ольга несколько лет уговаривала себя, что рано или поздно эта детская любовь закончится и Шурик найдет себе пассию более подходящую. В итоге так оно и вышло. Утешаясь собственной мудростью и правотой, следующие пару лет Ольга с грустной сдержанностью выстраивала их новые производственные отношения и в итоге справилась. В последние годы работы Сергея Серафимовича оба они оставались его замами, и для Шурика с уходом старого главреда ничего не изменилось. Слушая гудки в трубке, Ольга дошла до двери своего кабинета.

– Алло! – ответил Шурик, вырастая на пороге, и протянул Ольге большую рюмку, наполненную жидкостью цвета чая. – Пей до дна!

Из-за спины его выскакивали люди, все кричали «Поздравляем!», в потолок бился с упругим гудением рой воздушных шаров, невесть откуда взявшийся здесь в десятом часу утра, а Шурик все загораживал проход и требовал, чтобы Ольга сначала выпила.

– Да что происходит?! – не выдержала она, и тогда только в руках у него появилась какая-то бумажка, которой он помахал у Ольги перед носом. Единственное, что она смогла разглядеть с такого расстояния, – это хорошо известную ей шапку с гербом Чудного и крупные буквы «Приказ».

Костя утвердил Ольгу в должности.

День покатился кувырком: редакция выпивала, закусывала, писала статьи, верстала номер, редколлегия превратилась в сплошную череду шуток, приличных и не очень, у Ольги болел от смеха пресс, а откуда-то снова и снова появлялись непочатые бутылки то с коньяком, то с водкой, нарезались бутерброды с сыром, колбасой и огурцами, у выхода громоздился огромный мусорный пакет с картонками из-под сока. После обеда у Ольги уже немного кружилась голова, она споткнулась о порожек и разбила обе коленки, ей помогли встать, и боли она почти не почувствовала. К четырем непонятно как, но сверстался завтрашний номер. Ольга впервые подписала его на каждой полосе: «Гл. ред. Потапова О. Н.», безо всяких там «и. о.», и отправила в типографию, сквозь пьяное веселье понимая, что, скорее всего, они славно накосячили всем коллективом. Но поскольку поделать с этим ничего уже было нельзя, а очередная порция «пей до дна» оказалась у нее перед лицом тотчас же, решено было отложить беспокойство на завтра. Чудом вспомнив, что теперь в шесть вечера она должна отпускать Людмилу, Ольга с трудом вырвалась из цепких веселых лап сотрудников и плюхнулась на заднее сиденье такси. Всю дорогу до дома ее мутило, и примерно тогда же, хотя это и не точно, стали образовываться бреши в воспоминаниях. Кое-как Ольга весь вечер справлялась с Зиной, пока не уложила ее спать. Потом бросила на диван подушку и, наконец, увалилась сама, одной рукой натянув одеяло до подбородка. Стоило закрыть глаза, как темное, подвижное пространство понеслось прямо на Ольгу. Откуда-то сверху махал ей рукой отец, звал к себе, и она, уверенная, что в любой момент может взлететь, рванулась к нему, но вместо этого рухнула в кроличью нору и падала все глубже и глубже.

Весь следующий день Ольга болела, как, впрочем, и Шурик, и большинство сотрудников. Номер пестрел ошибками, и редакция устроила соревнования: выигрывал тот, кто найдет косяков больше других. Победителю полагалось опохмелиться шампанским, за ним в ближайший магазин снарядили нарочного. Кто в итоге выиграл, так и осталось неясным, но к шампанскому приложились все – правда, нарочному пришлось сходить в магазин еще дважды.

Так и вышло, что Ивоннин номер Ольга набрала лишь через пару дней вечером, закончив все дела и уложив неугомонную Зину спать.

– Зина сегодня сказала «Ля», мне кажется, она хотела назвать меня по имени, – похвасталась Ольга Ивонне после приветствия. На том конце ухала тишина. – Алло?

– Да-да, – отозвалась Ивонна и замолчала.

– А как у Виктора успехи?

– Все по-прежнему.

– Что-то случилось, Ивонна?

Та молчала.

– Алло?

– Кто-то у дома нашего ходит, милая, наблюдает за нами. Какие-то люди, Витя их боится. Это все из-за съемки. Не надо нам этого. Видит бог, грех это.

– Съемки? – растерялась Ольга.

– Твоей съемки, милая. Убери ее. Не надо, чтобы нас видели.

– А что за люди? Как они хотя бы выглядят, чего хотят? Говорили вам что-то?

– Люди как люди. Уничтожь ту съемку, договорились, милая?

– Ивонна, дело не в съемке. Вам угрожают? Я завтра подъеду, вместе посмотрим, что за люди.

– Нет-нет! – почти вскрикнула Ивонна. – Не надо, милая! Не надо приезжать. И звонить тоже больше не надо. Не о чем нам говорить, все уже сказали, что перемалывать?

– Погодите, Ивонна! Вы про работу просили узнать, мне пообещали…

– Не надо никакой работы, милая, – перебила она. – Я уже все нашла с Божьей помощью.

– А, вот как. – Ольга перевела дух. – Тогда… про выставку Данину.

– Что ты, что ты! Никакой выставки! Он ребенок еще.

– Ивонна, он очень талантливый мальчик, ему нужно помочь, я уже поговорила…

– Ольга! – произнесла женщина тем же тоном, каким много раз одергивала Артемия, и Ольга осеклась. – Не надо нам никакой выставки, – отчеканила Ивонна. – И никакой работы. И приезжать не надо. И звонить. Мы сами по себе. С Богом, милая. – И она отключилась.

Видео, что Ольга снимала у Ивонны, идеально подходило для группы «Вернувшиеся». Благообразный пастор с сестрой, их небесные глаза, Ивоннино терпение и поддержка, успехи Виктора наверняка развеют последние сомнения у тех, кто думает, забирать ли домой близкого человека. Потому Ольга и решила не выкладывать его, пока в группу не добавится побольше людей. Съемка, о которой так беспокоилась Ивонна, терпеливо ждала своего часа в недрах Ольгиного телефона.

До пасторского дома Ольга добралась только к концу следующего рабочего дня. Нажала на кнопку звонка под пластиковым донышком, прислушалась. Сначала было тихо, потом дверь открылась. Сквозь щели в штакетнике замаячила высокая, тощая фигура. Не дойдя до калитки пару метров, фигура замерла.

– Убирайтесь, – рекомендовал Ольге знакомый бас. – И нечего сюда шляться.

– Я вообще-то не к тебе пришла, а к маме. Дома она?

– Она же вам вчера все сказала. Что непонятного? Уходите и больше не возвращайтесь.

По узкой бетонной дорожке зашаркали удаляющиеся шаги.

Весь вечер потом Ольга перебирала в памяти, как постояла у калитки, взглянула на часы. Решила, что ехать домой к Зине раньше срока не хочет. Подумала, подождать ли Ивонну, а если ждать, то здесь или напротив, у костела. Перешла дорогу, поднялась на три ступеньки, постояла у входа под козырьком, поглазела на дом. Окно кухни не было занавешено, но, пока не включат свет, что внутри, не разглядеть. Ольге казалось, оттуда тоже наблюдают и знают, что она никуда не ушла. Но будь Ивонна дома, Артемий не стал бы вести себя так дерзко, а сама хозяйка не тот человек, который позволил бы хамить гостям.

Ольга еще немного потопталась, решение не приходило. Чтобы не мешать прихожанам, сошла с крыльца и пошла в обход костела по узкой асфальтовой дорожке. По краям ее росли невысокие кусты барбариса, за ними малахитились сосны, свет солнца разбивался о стены костела, и хватило одного взгляда, чтобы Ольгу до зайчиков в глазах ослепила их белизна. Одновременно с порывом ветра что-то заскрипело, заскрежетало. Ольга отыскала источник звука: под крышей почти оторвалась и свесилась вниз узкая и длинная полоса гибкого металла, и теперь она стонала, царапала стену, беспокоила непривычных к шуму обитателей кладбища.

Ближайшие к костелу могилы, старые, с массивными каменными надгробиями, занесло рыжеватыми сосновыми иглами. Единственный среди них деревянный крест, кажется, снился Ольге потом даже ночью. Асфальтовая дорожка выродилась в гравийную, а потом и вовсе растворилась. Ольга оставляла за собой едва различимую цепочку следов. Они были не одни: то там, то здесь отпечатались чьи-то большие, с затейливым рисунком на подошве. Еще были маленькие: узкие и гладкие. Потом все они перемешались между собой, переплелись, наложились один на другой.

Следующим утром за завтраком Ольга опять вспомнила, как стояла у пустой могилы пастора, где по-прежнему лежали венки и искусственные цветы. Земля на ней местами была рыхлая, будто ее положили недавно, а местами, наоборот, словно утрамбованная. В детстве Ольга возилась в песке, они с соседской ребятней строили замки и подземные ходы, стучали по песку ладошками, чтобы он был гладкий и красивый. Вот и на кладбище Ольге показалось, что кое-где прошлась по холмику детская ладонь. Ольга подошла ближе к кресту, где внизу, прислоненная, стояла фотография пастора. Ольга присела, чтобы лучше рассмотреть его. Аккуратной волной лежали седые волосы, глаза даже на черно-белом изображении казались прозрачными, высокий лоб добавлял благородства всему облику, строгий воротничок под породистым подбородком придавал выразительности форме тонких губ. Хорошо, что он попал в заботливые руки сестры, однако странно, что его семья даже не попыталась убрать эту могилу, зная, что пастора в ней нет. «Хотя бы вынесли, – думала Ольга, спеша утром на работу, – венки и фотографию. Да и крест… – Она открыла дверь в редакцию. – …можно было бы убрать, а холмик сровнять с землей».

Ольга ничем не отличалась от прочих жителей Чудного. Когда она осознала, что из родного города ей не уехать, смирилась, как будто познакомилась с ним заново, приняла его вместе с пронзительными галочьими криками, каменными стенами и тротуарами, сырым речным запахом и простоватой бытовой хитростью горожан. Приняла и чудеса, чертовщину, происки потусторонних сил, необъяснимый и объяснимый городской рок. Непонимание, если случалось, чувствовалось Ольгой как большая игла, засевшая в мозгу. Сегодня игла то и дело пронзала ей голову. Разговор с Ивонной – странные люди – грубый Артемий – могила – фотография: сквозь суету дел все это прокручивалось само по себе, как привязавшаяся, надоедливая песня. Ивонна – Артемий – разговор – могила. Ольга отъехала на кресле от стола, потянулась, встала, подошла к окну поболтать с Чудным. Город смотрел на нее серыми глазами шиферных крыш в ресницах антенн и проводов, улыбался кофейно-медовой плиткой фасадов, подмигивал отражением синего неба в окнах. Он кивал ей макушками сосен, кружил в карусели машин на улицах, салютовал с северо-западной окраины трубой «Машмехстроя», накрест перечеркнутой коньком ближайшей кровли…

Ольга сорвала с вешалки пиджак и выскочила из кабинета. До ухода Людмилы оставалось двадцать минут.