Вокруг сгустилась ночь, и свет фар цеплялся за пунктир разметки на двухполосной дороге. Фосфоресцирующие линии уверенно вели за собой сквозь туннель темноты. Не слепили встречные машины, никто не обгонял Ольгу даже там, где правила позволяли: дорога была пустынна. Ольга замедлила ход и съехала на узкую обочину, «пони» затихла. Ольга открутила ручку стеклоподъемника, впустила ночную сырость, глубоко вдохнула прохладный, ароматный майский воздух. Неподалеку защелкал ранний соловей, где-то вторил ему соперник.

Ольга закрыла глаза, положила затылок на подголовник. Никому не ведомая песчинка на краю темного мира. От одиночества захолодело в животе.

Однажды девятилетней Оле с двумя подружками до смерти наскучило играть в «Семь камней», и они пошли гулять в соседний район Зубы́. Ни Оле, ни Соньке никогда бы не пришло в голову сунуться на чужую, враждебную территорию. Но третья девочка, Сонькина одноклассница, жила там. Знакомая с каждой местной трещинкой, она вызвалась быть провожатой и, случись что, заступницей. Они прошли насквозь двор первой пятиэтажки, за ней второй. А в третьем у Оли развязался шнурок, и она присела на корточки у самого бордюра, где из щербатого асфальта торжествующе торчал росток с двумя темными, похожими на березовые, листьями. Когда Оля завязала шнурок и выпрямилась, путь ей преграждали три девочки лет по тринадцать-четырнадцать. «Ты кто такая, откуда?» – спросила самая рослая. «Оля, с Пироговки». Она нащупала пяткой бордюр, встала на него и вытянула шею. Где-то за спинами девчонок должны были стоять подружки. Но те отдалились уже шагов на десять, не меньше, шли под ручку и болтали. От резкого удара в живот Оля задохнулась, согнулась пополам, потом присела, ладонью пригнув к асфальту бесполезный росток с глупыми его, ломкими листьями. Девчонки подождали, посмотрели, как корчится перед ними малолетка с другого района, а когда она задышала, рослая сказала: «Вот и пиздуй на свою Пироговку. Еще раз увидим здесь – харю подправим, поняла?» Так Оля с Пироговки впервые осталась одна.

Одной было страшно и тогда, в детстве, и потом много-много раз, и уже совсем взрослой, когда за свекровью хлопнула дверь квартиры и Ольга неожиданно оказалась посреди тишины с болезненным Никиткой на руках. Муж Генка накануне собрал вещички и с утра, потрепав Ольгу по щеке, сообщил, что уезжает на дачу на все майские. «Подожди, – удивилась она, – а как же мы?» – «Ну поехали вместе». Генка был совершенно беззлобный, просто любил дачу. Там стоял раздолбанный диван, черно-белый телевизор с рогатой антенной, электрический чайник и плитка в углу, а туалет на улице. Никитку только-только выписали из больницы после долгого бронхита, жить с малышом в картонном домике полмесяца Ольга никак не могла, да и не хотела. Ей казалось, что они семья и отец Никитки вполне может остаться в городе на майские, но у него были свои планы. После обеда зашкрябала ключом в замке свекровь, и Ольга с облегчением выдохнула: раз она осталась, вероятно, объяснит Генке, что сын важнее отдыха на природе. Никитка капризничал, и Ольга долго носила его на руках. Свекровь возилась на кухне пару часов, оттуда долетали до проголодавшейся Ольги вкусные запахи. Услышав, как хлопнула дверь, она вышла из комнаты и нашла в квартире пустоту. Все, что свекровь наготовила, она забрала с собой – кормить на даче Генку. Ольге не досталось даже тарелки пустых макарон.

В детстве со страху она припустила с Зубов со всех ног, потом, в отрочестве, бежать ей было некуда, а теперь, с младенцем на руках, – незачем. Ее не били и не гнали, их с Никиткой просто вычеркнули, будто бы их и не было. А еще Ольге надоело бегать. После майских свекровь с мужем вернулись, и жизнь пошла по-прежнему – но не для Ольги. Мысль, что она совсем одна, не давала покоя. От нее холодели ступни и ладони. Эти люди – Ольга больше не думала о них как о семье, – эти люди в любой момент снова могли ее бросить. Будь она действительно одна – не так уж и страшно. Ольга целый год жила в другом городе, училась в университете, подрабатывала и была способна себя прокормить. Но теперь у нее родился Никитка. Теперь она отвечала не только за себя, малыш нуждался в одежде и лечении, в еде, игрушках и жилье. Оставаться надолго в одном доме с этими людьми Ольга больше не планировала. Вот так вот одна, но не одна, она тогда и начала действовать, не полагаясь больше ни на кого, кроме себя.

Теперь полагаться тоже было не на кого.

Чтобы закрыть последний путь к отступлению, Ольга с утра позвонила Зойке.

– Ты с ума сошла? – возмутилась племянница. – То держись подальше, то поезжай забери! У меня нервы не железные. – Зойка захлюпала носом. – Мы только что с Владиком съехались, что я ему скажу? «Тетя Оля передумала»?

Пока Ольга снимала обувь и куртку, ба успела потрогать стены в прихожей, оклеенные обоями под светлый кирпич, и оставить отпечатки обеих пятерней и мокрого рта на зеркале. Каждый раз, когда старуха заглядывала в лицо, Ольга растягивала губы в улыбку, хотя больше всего ей хотелось завыть.

– Привет, ма, – выглянул на шум Никитка, – о-о-о!

– Привет, сын, – бесцветным голосом отозвалась Ольга. – Это Зина, она будет жить с нами.

– Чего?! Я правильно понимаю, что…

– Ты очень правильно понимаешь, – перебила его Ольга.

– Тогда почему с нами, а не с Зойкой?

– Так получилось. – Ольга вытащила из теплых сухих пальцев ба гигиеническую помаду, до этого спокойно лежавшую под зеркалом. – Ну, давай разуваться, – сказала она Зине и присела расшнуровать свои старые кроссовки, в которые обула ба в ПНИ.

– При чем здесь мы? – Никитка повысил голос.

Ольга подыскивала правильные слова, пока снимала с бабки обувь.

– В какой-то степени это теперь моя обязанность, понимаешь?

– Нет, не понимаю! – злился Никита. – Сначала ты перевернула город вверх дном, чтобы доказать, что они опасны и от них надо держаться подальше, а теперь приводишь ее сюда как ни в чем не бывало!

– Слушай, ну посмотри. Вроде не опасна же, да?..

Ольга всю дорогу косилась на ба, пристегнутую на пассажирском сиденье, принюхивалась, прислушивалась. Та сидела смирно, вертела головой по сторонам, словно видела этот мир впервые, и лицо ее играло всеми оттенками изумления. Иногда она говорила «Йа-а-а!» на вдохе или «У-у-у-ух!» на выдохе. Протухшего запаха старости и немощи от нее не исходило, а когда ее переодели в ношеные Ольгины вещи, то и казенный дух улетучился.

Никита подошел поближе, с отвращением осмотрел Зину с головы до ног.

– Честно говоря, – бросил он, – неважно. На зомби она точно не похожа, но дело не в этом.

– А в чем? – Ольга взяла Зину за руку и повела в ванную.

– В чем?! В том, что ты вообще меня не спросила, мам! Будто меня и нет!

– Ты прав. – Ольга пустила в раковину воду и смотрела, как она закручивается в водоворот вокруг сливного отверстия. – Но ведь ты бы не согласился. – Дверь Никиткиной комнаты хлопнула.

Ольгу, как грязный пузырь из мыла, засасывало в трубу.

– Держи. – Она протянула бабке полотенце. – Пойдем, покажу, где будем жить.

Еще в больнице Зину учили есть ложкой, учили ли потом, неизвестно, но куда лучше у нее получалось брать еду прямо руками и запихивать в рот. Сама Зина, стол, пол и даже стена, около которой она сидела, остались измазанными, хотя Ольга и предложила ей всего-то чай с бутербродами на мягком батоне с маслом и сыром. Пока Ольга оттирала стену и пол, ее страшно бесили волосы, падавшие на глаза, ножки стула не на том месте, мусор, прятавшийся по углам, и в довершение сквозняк или духота – Ольга точно не разобралась. В итоге она в сердцах запулила грязной тряпкой в раковину. Та сбила стакан, он рассыпался злобным звоном. Зина, игравшая за столом с чайной ложкой и хлебным мякишем, насторожилась, углы ее рта поползли вниз, и Ольга зажмурилась. Когда стихло пронзительное «И-и-и-и!», Ольга первым делом заказала в интернет-магазине пластиковый детский фартук.

В комнате пришлось сделать перестановку. На ночь Ольга раздвигала диван, но не спать же на нем вдвоем, в одной постели с Зиной. Накануне Ольга разложила старое семейное кресло, в котором давным-давно никто не сидел. Оно служило пристанищем для одежды, что не сразу находила дорогу в шкаф или в корзину с грязным бельем, прятало в своих складках важные бумаги и издевательски выплевывало их Ольге прямо в разгоряченное лицо после тщетных, долгих поисков. На деревянных, когда-то полированных его подлокотниках отпечатались следы от горячих кружек, светлели пятна неизвестного происхождения, шершавились царапины. Оно было первым, что внесла Ольга после ремонта в свою квартиру на Пироговке, откуда вместе с пьяной вонью, доставшейся ей в наследство от матери, изгнала и все следы своей горемычной юности. Это кресло отдали ей Машка с Юрой миллион лет назад, а им оно досталось от Юриной бабки. И теперь Юрина бабка получила свое кресло обратно, хотя вряд ли могла бы его узнать. Механизм кресла прекрасно работал. Но раздвинуть еще и диван тесная комната не позволила, и Ольге предстояло снова привыкнуть спать на узком.

К обеду Зина успела разрисовать несколько важных бумаг на Ольгином столе, снова добралась до гигиенической помады, большую ее часть съела, остаток выковыряла и размазала по зеркалу. Уронила с подоконника книги, которые Ольга не успела дочитать (к счастью, те упали в комнату, а не в окно), и самое ужасное – испачкала подгузник. Задерживая дыхание, Ольга отмыла бабку, а потом уселась на край ванны и заревела в три ручья. Ревела тихо, безнадежно, сама для себя, а потому всласть и до упора. Зина сидела в ванне. Чтобы она не замерзла, Ольга заткнула пробку и пустила теплую воду. Когда, проревевшись, обернулась посмотреть, бабка раз за разом вытаскивала наружу растопыренные ладони и с сосредоточенным лицом наблюдала, как вода стекает между пальцами. Ольга залезла в шкафчик, достала оттуда старую пустую мыльницу и, пока Зина набирала в половинки воду, успела сварить на обед сардельки с макаронами.

К вечеру Ольга дозаказала в магазине игрушки, карандаши, подгузники для взрослых и комплект небьющейся посуды. Никита с Ольгой не разговаривал, старуху демонстративно игнорировал, из комнаты выходил только по нужде.

Каждый Зинин шаг Ольга старалась снимать на видео или, на худой конец, фотографировать. Когда бабка угомонилась и Ольга перестала переживать, что она опрокинет на себя горячий чайник, свалится с табуретки, на которую настойчиво лезла с ногами, или попросту выпадет в окно, Ольга наконец открыла свой аккаунт в сети «НаСвязи». «Сегодня очень важный день в моей жизни, – написала она. – Я долго сопротивлялась, боялась, но в итоге поняла, что лучший способ в чем-то разобраться – прожить это».

Выложив пост с фотографиями и видео, Ольга зашла в настройки и создала группу «Вернувшиеся. Забираем близких домой». Написала приветственное слово и здесь тоже разместила пост со своей страницы.

Засыпала с тяжелым сердцем: будущее виделось беспросветным. Жизнь теперь не принадлежала ей. Прощайте, поездки на выходные в соседние города и городки. Не будет больше вечерних походов в драмтеатр или городскую филармонию, разве что днем и по работе. В гостях тоже не засидишься. Воскресный кофе с горячим маковым бубликом в «Чудесах» – забудь. Ужин из ресторана заберешь по дороге с работы. На сиделку уйдет львиная доля доходов, как когда-то на няню.

И никакой личной жизни.

Зина спала беспокойно, то и дело звонко билась руками о деревянные подлокотники, что-то бормотала. Ольге было душно, узкий диван стреноживал, поэтому она раскрывалась, но сразу мерзла. Потом словно плавала у поверхности воды и смотрела сквозь нее в кафельный потолок. Желто-зеленая вода набиралась в ванну, пробка была закрыта, напор сильный, и вода все ближе и ближе подступала к краям. Ольга хотела достать пробку, но никак не могла ухватить ее скользкими пальцами, а вода поднялась уже совсем высоко, лизала гладкий округлый бортик ванны, и после каждого своего движения Ольга ждала звука потопа, обрушившегося на пол. Разбудила бабка Ольгу в семь: голова тяжелая, в висках колет, тело не слушается. Поздние ленивые утра выходных – тоже прощайте. Ольга встала и, поборов потемнение в глазах, пошла менять Зине подгузник и кормить завтраком.

Ольгина комната стремительно наполнялась Зиниными игрушками, принадлежностями, одеждой. На шкафу, который Ольга категорически запретила себе захламлять, громоздились упаковки с подгузниками. В самом шкафу пришлось освободить полку. Часть рабочего стола заняли альбомы для рисования с карандашами, пастелью, фломастерами. На бортике ванны к старой мыльнице добавилось семейство резиновых уточек и осьминог. Они поселились в самом углу, покрытые каплями, большая утка – с дырочкой в центре клюва, чтобы можно было набирать и выпускать воду. «Мама, смотри, уточка пьет! Ой, а теперь писает, мама, уточка писает!» – «Никит, ну не изо рта же она писает». – «Изо рта, изо рта!» Он быстро крутит головой, и брызги с волос летят в Ольгу, на зеркало, на блестящий полотенцесушитель, на пол.

На полу, растоптанные и широкие, стояли старые Ольгины тапочки с подмятым задником, на полотенцесушителе грелся в ожидании ситцевый халат и страшный хлопковый бюстгальтер. Их принесла Зойка, освобождая квартиру от бабкиных вещей. Поверх них, подоткнутый, чтобы не упал, лежал взрослый подгузник. Еще несколько на всякий случай хранилось в узком шкафу для полотенец. И в уборной, на вершине башни из туалетной бумаги. Никитка однажды вырос из подгузников, эти будут ждать своего случая всегда.

Ольга полила старухину голову детским шампунем, размылила по одуванчиковому пуху. Строго наказала:

– Зажмурься!

На склизком, мыльном темечке пальцы нащупали мякотку. Кожа продавливалась. Ольга осторожно, подушечками пальцев обжала край. Получался неровный круг размером с донышко стакана. От удивления отдернула руки, случайно провела по лицу, уделав и себя. Зина задрала голову и распахнула сине-серые глазища, они тут же наполнились пеной, бабка вскрикнула и стала тереть их кулаками. Что за чертовщина, думала Ольга, домывая ее дрожащими руками. От горла внутрь протянулась тонкая ледяная нить необъяснимого страха, обвила сердце, прильнула накрепко, завязалась в узел. Ольга вытерла руку, взяла телефон и сняла мякотку на видео. Вечером выложила в группу, у которой за сутки добавился лишь пяток подписчиков.

С сиделкой получилось не сразу. Первая же откликнувшаяся на объявление прискакала быстро, сказала: «С дачи». Работа, по ее словам, была ей очень, очень нужна. Но едва взглянув на Зину, безошибочно определила: «Из этих?» «А что?» – спросила Ольга. «За этих не берусь. Какие-то они… неестественные». Развернулась и уехала обратно на свою дачу, оставив Ольгу в испуге, что никто и никогда не возьмется теперь ей помогать. В редакцию Зину еще можно было брать с собой: посадила бы на стул по другую сторону стола – и пусть бы рисовала и смущала сотрудников, но что делать с выездной работой? Не таскать же бабку по «Энергиям», больницам, «Машмехстроям» и прочей служебной необходимости. Два дня звонков не было вообще. И когда, наконец, позвонили, Ольга в отчаянии еще по телефону согласилась на озвученную цену в тридцать тысяч рублей за месяц и даже на график, который теперь сдвигался и не позволял Ольге попадать на работу раньше половины десятого: почти обед по меркам Чудного. Подписание номера в типографию отсрочить было невозможно, а значит, предстояло пересмотреть весь привычный ритм, чтобы укладываться в заведенный порядок. На всякий случай, боясь разочароваться, Ольга, тоже еще по телефону, предупредила, что Зина «из этих». «Из каких „этих“?» – спросила дама, представившаяся Людмилой. «Вы наверняка слышали, – забормотала Ольга. – Из тех, кто как бы ожил, понимаете?» «А, зомбики. – Людмила, не дрогнув, приделала иностранному слову простой и понятный русский суффикс. – Да мне-то какая разница. Ходячая хоть?» «О! – воскликнула Ольга. – Еще какая!»

В первый рабочий день после майских Ольга, сдав Зину Людмиле, выскочила за дверь. В груди у нее билось ликование. В последний раз за праздники она так уставала полжизни назад, когда брала любую подработку, а двухгодовалый Никитка почти всегда был при ней. Ольга выпорхнула из подъезда и огляделась. На решетке балкона в доме напротив хулиган-ветер развесил сбежавшее с хозяйской веревки исподнее, но и оттуда теперь решительно сдирал его, намереваясь, видимо, запустить цветастые портки порхать над Чудным. В чужой квартире за окном на подоконнике первого этажа вздувшаяся крышка доживала последние свои минуты на большой банке. Внутри напружинились, приготовились к бегству маринованные огурцы, между ними вальсировали кверху пузырьки газа. Весь мир сегодня, как и Ольга, стремился к свободе любой ценой.