– Я тебе сейчас голову сверну, засранец ты маленький. – Одной рукой Дворничиха прижимала к ограде палисадника соседского мальчишку лет девяти, может, десяти, коротко стриженного, темноволосого и черноглазого, в футболке с длинным рукавом, болтавшейся на его щуплой фигуре. Другой же рукой вцепилась ему в плечо скрюченными пальцами. Пиаф в отвисшем кармане бурлила вскипевшим чайником. – Сверну и надену прямо на этот вот кол.

– Отпустите меня, – хныкал пацан, ухватившись обеими руками за старухино запястье в тщетной попытке оторвать ее от себя. – Мне больно, отпустите!

– Я тебе еще не так больно сделаю, выкидыш ты хирургический!

– Чего вам надо? – По смуглому лицу текли слезы.

– Ты зачем мне гряды вытоптал? – Дворничиха встряхнула его, стукнув спиной о забор. – Кто тебе разрешал лазить?

– Никуда я не лазил, – всхлипнул мальчишка.

– Да ты здесь целыми днями отираешься. – Дворничиха наклонилась, и лицо ее оказалось вровень с лицом мальчишки. – Под моим забором! Теперь еще и залезть решил?

– Я не лазил! – отчаянно крикнул мальчишка. – Я тут просто мышек ловлю. Вот, смотрите!

Он сунулся в карман спортивных штанов, тоже великоватых, и вытянул оттуда пластиковую мышеловку типа «норка».

– Ну конечно, – фыркнула Дворничиха. – Нигде же больше мышей нет!

– Здесь много! Я же ничего плохого не сделал, зачем вам мыши! Ай! – взвизгнул он, потому что Дворничиха схватила его за короткие волосы на макушке и, чтобы удержать, сжала что есть мочи. – Ай, мне больно! Отпустите! Я маме скажу!

Позади Дворничихи, нервно переминаясь с ноги на ногу и оглядываясь по сторонам, топтался Шапочка. От визга мальчишки он вздрогнул и несмело похлопал ее по плечу.

– М-мадам Лампински! – прошипел он. – Л-люди же смотрят.

– Нехай смотрят, – огрызнулась она. – Каждый выблядок будет мне огород топтать! Зачем тебе мыши, гнусное ты отродье? – Она все же чуть ослабила хватку.

– Я ворона, ворона кормлю! – всхлипывал мальчик.

– Какого еще ворона?

– Ворона! – загнанно крикнул мальчик ей в лицо. – Здесь ворон живет! – Он дернул рукой, чтобы показать, где именно живет ворон, однако Дворничихе показалось, что мальчишка хочет ее ударить, и она влепила ему пощечину.

– Ах ты, сукин сын! – воскликнула она.

– Я маме скажу, – зарыдал мальчишка. Ноги его подогнулись, и, если бы не мертвая хватка Дворничихи, он упал бы на землю.

– Давай-давай! Говори! Ее голову как раз рядом с твоей повешу, – посулила Дворничиха. – Чтобы выблядка своего воспитывала, а не по мужикам шлялась.

– Моя мама в больнице работает, – плакал пацан. – Нигде она не шляется!

– Знаю я эти больницы! – взвизгнула Дворничиха.

– Это что же такое делается?! – раздался голос с единственного в доме балкона над палисадником. – Немедленно отпустите ребенка, с ума сошли!

– Вас забыла спросить! – Гнев, годами копившийся в Дворничихе под свисающим соседским бельем, хлынул наружу. – Мало вы мне солнце всё завесили, харкаете сверху, мусорите! Думаете, раз у вас муж, так все вам можно?!

– Это мы-то харкаем?! – задохнулась от возмущения Дарья Дмитриевна. – Мы?!

Почувствовав, что хватка Дворничихи ослабла, мальчишка рванулся, затрещала ткань футболки, он врезался в Шапочку, тот охнул и едва не упал, а пацан со всех ног бросился в сторону соседнего дома. За спиной его разгорался бабий скандал.

Домой Дворничиха вернулась посвежевшей. Следы вандала на грядках она взрыхлила, росток на смороде пришлось срезать, остальное оказалось в порядке. Соседка со второго, не вынеся ее напора, позорно покинула поле боя, и Дворничиха чувствовала в груди пьянящий вкус победы.

У окна дожидался ее накрытый стол. Отмыв руки, она снова заварила свежий чай и наконец-то уселась, предвкушая заслуженную передышку. Теперь-то можно было смело оглядывать плоды трудов своих, любовно осматривать каждый кустик, каждый нежный бутон.

Первая ложка варенья распустилась во рту благоухающим клубничным вкусом. Дворничиха тут же отправила следом вторую, ощутила языком упругую твердость вареной ягоды и уже почти проглотила ее, как вдруг ягода обожгла рот пронзительной болью.

Дворничиха вскрикнула, стала выталкивать изо рта то, что ягодой вовсе не было, и оно цапнуло ее снова, уже не за язык, а ближе к горлу. Дворничиха хлебнула из чашки горячий чай, запрокинула голову и забурлила им в глотке, после сплюнула прямо на пол. Едва живая оса с трудом поползла, и Дворничиха припечатала ее ногой. Дышать стало трудно, горло разбухло, Дворничиха затеребила карман кофты, где всегда держала наготове баллончик, – но кофта! Кофта осталась в прихожей на вешалке. Дворничиха засипела, лицо пошло пятнами, рот раскрылся, и оттуда вывалился бордовый язык. Задыхаясь, она слишком резко откинулась назад, стул под ней опрокинулся, и Дворничиха обрушилась на пол.

Тонко и испуганно взвыла Пиаф.

Вечером Шапочка уснул, хотя и не сразу. Лежа в кровати, он обдумывал вот что: а ну как в хлебе, что он покупает, попадется ему гвоздь. Не в бублике – в бублике гвоздю откуда ж взяться, а в хлебе. Хлеб большой, там места хватит. И ладно бы Шапочка только зуб об него сломал, так ведь может и проглотить, и что тогда? Пойдет гвоздь в желудок, поцарапает Шапочку, а оттуда и вовсе в кишки, и уж их-то точно раздерет. Шапочка решил не покупать больше хлеб. Пусть бублики сладкие, ну так что ж. Вот у кильки томат тоже сладкий, зато она мелкая, там гвоздя не будет. Надо есть все с бубликами.

Приняв это непростое решение, Шапочка наконец-то забылся коротким сном, в котором ему приходилось то и дело бегать выключать телевизор, потому что они специально его включали, ему назло. Проснувшись, он вспомнил, что от телевизора давным-давно избавился, как и от микроволновки и других приборов, с помощью которых они пытались им управлять. Теперь в квартире у Шапочки оставались только газовая плита с колонкой и холодильник. Шапочка тщательно следил, чтобы ручки и у плиты, и у колонки всегда были повернуты на ноль. Иногда ему казалось, что приборы все равно пробуют его дурить, тогда он якобы отворачивался в сторону, а потом неожиданно поворачивался. Застань он хоть раз ручки в другом положении, он бы уже избавился и от плиты, и от колонки и умер, наверное, в голоде и холоде, но покамест ему везло.

Сквозь заклеенные фольгой окна не проникало ни единого луча света. Но Шапочка привык: он всегда просыпался под утро, к тому же в доме были старые, кажется, еще дедовы, часы с кукушкой – им одним Шапочка доверял. Он регулярно заводил их, и смазывал, и следил, не пропустил ли он день, когда пора их завести и смазать, по специальному перекидному календарю, который прибором не был, поэтому ему тоже можно было доверять. Часы показывали начало пятого, и Шапочка встал, пошел на кухню, чтобы погреть чаю.

Однако в прихожей, тесно заставленной сломанной тумбочкой, коричневой обувницей с лакированными дверцами, одна из которых провисла на петле, и объемным, размером с Шапочку, сундуком, происхождение которого было смутным, ему послышался странный писклявый звук. Шапочка прислушался, потом на цыпочках скользнул к входной двери и приник к ней ухом. Звук не прекращался, но определить, что это, Шапочка не мог. Внутри заметалась паника.

Шапочка проверил цепочку: та надежно сидела в пазу. Как можно тише он провернул смазанный замок и приоткрыл входную дверь. Звук усилился. Шапочка выглянул в щель. Лестница была пуста. Он заглянул в глазок, убедился, что на площадке тоже никто не прячется, и тогда раскрыл дверь на всю длину цепочки.

Звук определенно доносился из дворницкой. Шапочка постоял, решая, что предпринять. Сутки назад из дворницкой доносился шепот Пиаф, учуявшей незнакомца с письмами, этот же звук был Шапочке незнаком. Выждав, он все же сбросил с двери цепочку и, умирая от страха, сбежал на пролет вниз, свернул под лестницу и затарабанил в дворницкую. Писк прервался, а потом продолжился. Шапочка постучал снова. Внезапно наверху, на втором, а может, и на третьем этаже, тихо щелкнула, открываясь, дверь. Шапочка сорвался с места, прыгая через две ступеньки, взбежал по пролету, юркнул к себе в квартиру, замкнул все замки, вставил в паз цепочку и прислушался. Сбившееся дыхание мешало ему различать звуки. Сверху спускались шаги. Деревянная старая лестница скрипела и постанывала. Тот, кто спускался в ранний час, изо всех сил старался не шуметь. Это еще больше насторожило Шапочку: порядочный человек не станет скрываться. Шапочка приник к глазку. Скрип и шаги приближались.

Внезапно в коридоре раздался резкий и громкий звук, такой неожиданный и пугающий, что Шапочка отпрянул от двери, лицо его исказилось, он метнулся в комнату, оттуда снова через прихожую в кухню, там больно врезался в угол стола и уронил табурет. Окончательно потеряв рассудок от боли и грохота, Шапочка снова прыгнул в прихожую. Взгляд его упал на сундук. Шапочка подскочил к нему, рывком поднял крышку: сундук был полон зимней одеждой. Обеими руками Шапочка стал выгребать из него все подряд, пока тот не опустел наполовину. Тогда Шапочка нырнул в его спасительную утробу. Тяжелая крышка бамкнула сверху, Шапочка оказался в полной темноте и наощупь зарылся в остатки одежды, набросал ее себе на голову, проложил между собой и стенками и застыл, дыша пылью и отравой для моли с химическим лавандовым запахом. Все звуки исчезли; глаза, неспособные привыкнуть к такой кромешной тьме, Шапочка закрыл и через несколько вдохов впервые за последние сутки почувствовал себя в безопасности.

Он решил покамест побыть здесь и устроился поуютней, задремал, не замечая, как воздуха становится все меньше и меньше, да так и провалился в свой последний, самый глубокий сон.

Звуком, напугавшим Шапочку, был плач ребенка. Сначала девочка лет трех тихонько спускалась по лестнице между мамой и папой. Брат ее шел в паре ступенек впереди и на ходу катил по стенам машинку.

– Сёма, – шепотом цыкнул папа, – убери. Потом поиграешь.

Они уже спустились на целый пролет, и тут девочка вспомнила, что мишка Топик так и остался лежать в прихожей под вешалкой. Она резко остановилась и вырвала руку из ладони матери, спускавшейся перед ней.

– Топик, – сказала она.

В ответ ей широкой ладонью закрыли рот. От неожиданности и грубого обращения она села, где стояла. Ладонь отца, не ожидавшего такого маневра, соскользнула с ее лица, и подъезд огласил вопль. Впрочем, родители довольно быстро очухались. Отец снова зажал ей рот, другой рукой подхватил ее под мышку и побежал вниз по гулким ступеням. Мать с братом догоняли.

Во дворе отцу пришлось отпустить ее, чтобы достать из кармана ключи от машины. Теперь о горе девочки узнали и все окрестные дворы. Он тут же снова сгреб ее в охапку и стал впихивать в детское кресло. Девочка кричала, выгибалась, спина ее и кудряшки взмокли, пока он пытался застегнуть ремни.

– Марик, что ты делаешь! – зашипела на мужа женщина и оттолкнула его. – Лея, Лея, детка. – Она стала вытирать ладонью мокрые щеки дочери. – Детка, мама рядом, тише, тише. – Женщина неудобно оперлась коленями о порог машины и обняла девочку. – Тиш-тиш-тиш-тиш, – приговаривала она, покачивая ребенка.

Глава семейства в беспомощной ярости бегал вокруг машины.

– А ты чего возишься! – обрушился он на мальчика, катающего машинку по песку. За машинкой тянулись восхитительные следы протекторов. – А ну, сел в машину, быстро!

Мальчик невозмутимо стряхнул с игрушечных колес песок и забрался на заднее сиденье с противоположной от Леи стороны.

Девочка теперь только икала в объятиях матери. Та одной рукой нащупала подле себя большую сумку, не глядя достала оттуда бутылку с водой и поднесла к губам Леи.

– Что случилось, моя сладкая? – спросила женщина.

– Топик, – повторила девочка. – Топик остался дома.

– Ах, Топик, – произнесла женщина. – Конечно, мы за ним вернемся. Папа сейчас сходит.

– Никуда я не пойду! – рявкнул папа.

Женщина бросила на него уничижительный взгляд.

– Ты помнишь, где он остался? – обратилась она к дочери.

– Около стульчика, – пролепетала девочка.

Женщина выпрямилась и в упор посмотрела на мужа.

– С вами невозможно, невозможно ничего запланировать! – Он круто развернулся и бросился обратно в подъезд.

Из окна второго этажа, скрытый шторой, за семейной ссорой наблюдал Николай. С другого края шторы молча рассматривала соседей его жена.

Марк выдохнул, лишь когда машина выкатила на загородное шоссе. Занималось утро, ранняя трава по обочинам серебрилась от росы, от скорости сливаясь в сплошные полосы, похожие на облака. Марк замечал облака только в небе или когда машина разрывала хлопья тумана, осевшие в низинах на шоссе.

Чем дальше они отъезжали от Чудного, тем спокойнее становилось Марку. Он обеспечит семье безопасность, а сам вернется и разберется со всеми этими письмами. Источник угроз теперь сел на двенадцать лет – и поделом ему. Марк, конечно, адвокат, но не Б-г же. Если осознанно идешь на преступление, наивно думать, что кто-то может за деньги решить все твои проблемы. Есть закон, а есть и пострадавшая сторона – тоже влиятельная, тоже со своими интересами. Делать адвоката козлом отпущения и уж тем более угрожать его семье – такого Марк не допустит. Он не последний человек в системе городского правосудия, и любителя подкидывать угрозы в почтовые ящики непременно найдут.

Он поерзал на сиденье в попытке расслабить плечи, включил радио, и в салоне зазвучала Stairway to Heaven. Глянул в зеркало заднего вида: дети уснули – Лея в обнимку со своим Топиком. Зря он, конечно, вспылил, но его можно понять, он просто испугался за семью. Марк покосился на жену. Нора тоже спала или делала вид, обиженная на его грубость с Леей. Марк и сам с удовольствием бы прикорнул. Те жалкие три или четыре часа сегодня ночью не принесли отдыха и, кажется, лишь больше утомили. Марк зевнул, опустил козырек, спасая глаза от первых солнечных лучей, то и дело с лазерной точностью ослепляющих его, находя бреши в ландшафте. Но солнце едва всходило, и лучи еще били так низко, что никакой козырек не помогал.

Машина тащилась всего-то километрах на пятидесяти, упершись в едущий впереди грузовик. Обогнать его мешала сплошная разметка, и Марк подумал, что грузовик – кажется, хлебный фургон – непременно скоро свернет, а пока Марк поведет расслабленно и неторопливо. Он снова покосился на жену. Остается надеяться, что про его связь с Кариной злоумышленник не знает и ее Марку спасать не придется. Но даже если знает – должен ли Марк ее спасать? Нора – мать его детей, а Карина… Карина самостоятельная и независимая, она умеет сама о себе позаботиться. Согласится ли она вообще на то, чтобы он ее спасал? Или сначала потребует, чтобы Марк оставил семью, если уж хочет, чтобы она учитывала его пожелания. Семью Марк, конечно же, не оставит, но и без Карины ему придется тяжело. Нора – это тыл, его респектабельность, доброе имя, а Карина дарит ему восхитительный вкус жизни. С ней он не просто профессионал или отец, и даже не просто мужчина – а живой мужчина, человек, который может и, главное, хочет получать от жизни еще и удовольствие. В голове сами собой поплыли образы, обрывки воспоминаний, этот особый Каринин взгляд снизу ему в глаза, когда ее губы скользят туда-сюда по… В паху у Марка потеплело, он тряхнул головой. Не сейчас, черт возьми! Грузовик все не сворачивал и не сворачивал, однако разметка запунктирила, и Марк чуть двинул рулем, чтобы посмотреть, что там со встречкой. Увы, по полосе довольно шустро двигались машины, и Марк вернулся обратно и с досадой отметил очередной знак «Обгон запрещен». Впереди трясся грязно-серый кузов.

Карина, конечно, надеется, что он рано или поздно бросит Нору, и Марк будет поддерживать в ней надежду сколько сможет, хотя это не очень-то и честно. Карина сейчас в самом соку, она мигом устроит личную жизнь, но от одной мысли, что она точно так же будет смотреть на какого-то другого мужика и сосать ему и тот тоже станет зажимать свой пенис ее грудями… На лбу у Марка выступила испарина, сердце заколотилось, он чуть сильнее придавил педаль газа, пришлось так же резко тормозить. Он глубоко задышал. Не сейчас. Может, со временем они наскучат друг другу, хотя пока он и представить себе не мог, как такое может наскучить. Вот, например, в последний раз… Марк мотнул головой. Чертов грузовик! Сколько можно! Слева все тянулась сплошная, справа и без того широкая обочина расширялась еще, как бывает перед автобусными остановками. Марк крутнул рулем вправо: так и есть – метрах в пятидесяти впереди торчал навес с бетонными стенами. Марк решительно вдавил газ, его послушная БМВ мгновенно набрала скорость. Пыльный кузов грузовика проплыл слева, лучи солнца ударили Марку в глаза, и он заметил запаркованную за остановкой фуру слишком поздно, чтобы нажать на тормоз.