Шевчук впустил Ольгу в здание роддома через служебный вход. Сказал: «Надо, чтобы вы кое-что увидели», снова выдал санитарный костюм и повел в коридор с надписью «Послеродовое отделение». Здесь было тихо. Медсестра на посту бросила на главврача томный взгляд и кокетливо улыбнулась. Другую медсестру Ольга заметила за стеклом в боксе с новорожденными. Ничто здесь не напоминало об ужасах детского отделения. Они обошли медленно бредущую по коридору женщину, доктор приложил свою карточку и открыл последнюю дверь.

Палата оказалась проходной. В ней в два ряда расставлены были шесть кроватей для новорожденных под пластиковыми прозрачными колпаками с отверстиями для рук врачей, в пяти из них лежали младенцы. Лица бледно-прозрачные, с бескровными губами. Еще одна кровать располагалась вплотную к громоздкому аппарату, от которого тянулись, как щупальца, трубки к вене в паху ребенка, спеленатого так, чтобы он не мог шелохнуть ногой. Из этой палаты Шевчук пригласил Ольгу в смежную. Кровати здесь были открытыми, без колпаков, над одной, у окна, склонилась медсестра. Ольга последовательно оглядела крохотных розовогубых младенцев: цвет их лиц был обычным. Двое спали: под папирусными веками с голубой паутиной прожилок быстро двигались зрачки. Трое сучили ручками и тихонько кряхтели, один, тот самый у окна, жалобно вопил.

– Плачет? – Шевчук метнулся к кувезу и потер ладони.

Ольга подозрительно оглядела палату:

– Они что, здоровы? Что они тут делают? Это их матери возмущались? Они вообще знают, где дети?

– Прекрасно знают, – подтвердил доктор. – Правда, еще вчера они думали, что дети не доживут и до утра.

– И что же их спасло? – Ольга недоверчиво вглядывалась в ближайшего младенца. Умирающим он не выглядел.

Вместо ответа доктор спросил:

– Вы уже тиснули статейку о подозрительных уколах?

– Ну что вы! Сначала я бы непременно обратилась к вам! Но дело это не быстрое, сами понимаете. Подготовить заявку, утвердить ее в отделе здравоохранения, составить список вопросов. Не каждый же месяц мне теперь так напрягаться.

Но порция сарказма пропала зря. Доктор лишь удовлетворенно кивнул:

– Будем считать, утвердили. Спрашивайте.

– Что – и все? Вас покусали хулиганы? Или воздух Чудного наконец-то начал действовать?

Он чуть заметно усмехнулся и покачал головой. Потом попросил медсестру выйти, и та скрылась в соседней палате. Младенец замолк на секунду и снова зашелся в крике.

– Это все вопросы, которые вас интересуют? – Доктор остановился в шаге от Ольги – их разделяла только детская кроватка. – Женщин у лифта, говорят, вы расспрашивали подробнее.

– Осторожней, Алексей Иванович. Вы как-то уж слишком обеспокоены моими расспросами. Я ведь могу подумать, что мамаши были правы.

Он твердо посмотрел ей в глаза:

– Они и были.

– И вы так легко в этом признаетесь? Мне? Зная о моих возможностях?

– Признаюсь в чем?

– Вы и вправду что-то тайком вкололи тем младенцам?

– Не совсем. – Он помолчал. Ольга ждала. – Мне пришлось сделать новорожденных донорами плазмы.

Ольга уставилась на него с изумлением:

– Новорожденных? Донорами? Разве это законно?

– Нет, – качнул он головой и жестом остановил ее: – Дослушайте! Матери действительно об этом не знали. Уверен, вы понимаете почему. Но их плазма помогла спасти всех детей в этой палате. У них, – повел он рукой, – не было шансов. А утром мы смогли снять их с ИВЛ. И показатели до сих пор улучшаются.

– Но как же доноры? Они же крошечные! Что будет с ними, вы подумали?

– Пока все нормально. Я выбирал самых крепких. Высокие баллы по Апгар, легко перенесли прививку. Мы очень внимательно наблюдаем.

Ольга сделала несколько шагов по проходу между кроватями. Младенцы выглядели совершенно здоровыми. Обычные дети, только чересчур маленькие. Пожалуй, даже меньше недоношенных.

– Это всё как-то… слишком. – Ольга дернула подбородком в сторону первой, проходной палаты. – А с теми что?

– Контрольная группа. Получают стандартное лечение… по протоколам. Тоже плазма, только от обычных доноров. Не сказал бы, что они выздоравливают. Дышат, едят, но это все. Как будто замерли. Двоим стало хуже, почему – непонятно.

– Вы представляете, чем это все может для вас кончиться? Если об этом узнают…

Плач ребенка из кроватки у окна не прекращался. Он раздражал, царапал, раздирал где-то внутри.

– Очень на это рассчитываю. Иначе все бессмысленно.

– Да вы… сумасшедший, Алексей Иванович! – выдохнула Ольга.

Он резко развернулся к ней:

– А вы бы оставили их умирать?

Ольга явственно услышала упрек в его голосе, и от несправедливости воздух застрял у нее в груди, словно доктор дал ей под дых.

– Это, конечно, вполне законно, – продолжал он, не замечая произведенного эффекта, – безопасно и куда проще, чем спасать. – Каждым своим словом он будто давал Ольге пощечину. – Поймите. – Его голос непривычно дрогнул. – Я… не могу дать им умереть. Я не для того шел в медицину, – припечатал он.

– Вы… вы… – пробормотала Ольга, чувствуя, как разгораются щеки, а слезы жгут ей глаза. – Кто дал вам право меня упрекать?!

Доктор изменился в лице:

– Что?.. – Он непонимающе потряс головой. – Я?.. Вас?.. Вы…

– Я… я никого, слышите, никого! Никого не оставляла умирать! Я делаю свою работу! А вы… вам кажется, что все так легко! Потому что… Потому что такие, как вы, ни в чем не сомневаются! А я… Я же просила вас о помощи, а вы отказали! – Голос изменил ей, она схватила себя за горло, чтобы сдержать рыдание.

– Что с вами? – Он шагнул к Ольге с беспокойством на лице. – Я ведь…

Но Ольга не хотела, не могла больше ничего слышать:

– И никаких статеек я не тискала! Не знаю… – то ли всхлипнула, то ли вздохнула она, – …как вы собираетесь выкручиваться с этими вашими экспериментами! Я вас выгораживать не буду!

Младенец, словно в ответ на ее слова, зашелся в неистовом плаче. Ольга бросилась к выходу.

– Да подождите! Ольга! – негромко окликнул доктор позади. – Подождите, я же…

– Идите к черту! – бросила она на пороге, не в силах остановиться, обуздать себя.

Хотя в шестнадцать Ольга перешла в десятый класс, на учебу она вовсе забила и только изредка перед самым уроком еще открывала учебник. Плыла по течению, чтобы не думать, что делать дальше со своей жизнью. Ей хотелось еще и ничего не чувствовать, но отчего-то никак не получалось. Пробуждения давались ей с трудом: она словно ухала с высоты прямиком в отчаяние и самоуничижение. Как назло, сны ей снились теплые и счастливые, еще детские, наполненные запахом любви. Тем горше был контраст. Будто кто-то глумливый сидел в глубине самой Ольги и все транслировал и транслировал ей ночами, как могло бы быть в ее жизни – могло бы, но никогда не станет. И дело было не только в том, что умер отец, что мать стремительно спивалась, что Ольга по чужой злой воле жила жизнью, меньше всего подходящей для девочки ее лет, – дело было еще и в ней самой. Дело было в том, что сама Ольга была пылью, убожеством.

…Если беда снаружи, а внутри тебя есть твердый стержень самоуважения, беде можно противостоять. Но если стержень рассыпался, не выдержав испытания, все теряет смысл. Даже беда отходит на второй план. К моменту встречи с Гариком ты так сжилась с собственной ничтожностью, что уже устала барахтаться: поняла, что выплыть невозможно.

Летом в Чудный стекались студенты. Местные и те, кто просто приезжал погостить. Утром, как всегда голодная и злая, ты прошаркала тапочками один пролет вниз по лестнице к лавке у подъезда. Под лавкой стояла общая пепельница, и можно было разжиться парой-тройкой жирных бычков. На скамейке сидел Гарик. Гарик был на пять лет старше и каждый год навещал бабку. Он мало с кем водился, все корпел над своими учебниками даже на каникулах – как ты над книгами, пока жизнь твоя не покатилась к чертям собачьим. Гарик понаблюдал за ловким потрошением пепельницы, а потом протянул целую сигарету. Дал прикурить.

– А что вообще делаешь? – спросила ты, чисто из вежливости.

– Учусь.

– М-м-м, – затянулась ты. – И кем будешь?

– Океанологом.

Ты поперхнулась сигареткой. В твоем мире не водились люди-океанологи.

– А чем, – спросила, откашлявшись, – станешь заниматься?

Ты вообще не запомнила, чем он там собирался заниматься, да и не поняла половины. Но дело было не в этом. Дело было в том, что он мечтал. Хотел. Строил планы. Через два года окончить институт, потом уехать на Дальний Восток на стажировку, а потом, чем черт не шутит, может, и за границу.

– Жак-Ив Кусто – слышала?

Худой старик в гидрокостюме иногда мелькал в телевизоре. Пока мать не пропила телевизор.

Вы докурили всю пачку. Гарик загипнотизировал тебя своими мечтами. Тебе плевать было и на мормлеков, о которых он говорил с придыханием, и на всяких актиний или как их там. Но ты не могла перестать слушать, а он – рассказывать. Потом, не сговариваясь, встали.

– Есть что пожрать?

– Конечно. Бутер с сыром будешь? И кофе?

Мать снова напилась, сначала уснула, а когда стемнело, обреченно блевала в унитаз. С тахты у окна в кухне ты смотрела, как под фонарем вьется мошкара. Мошкара хотела на свет. Гарик хотел быть океанологом. Чего хотела ты? Через два года школа закончится – и что? Масляная дорожка желтого света от фонаря перетекала через стопку книг на подоконнике, взятых в библиотеке еще до смерти отца, и ползла по хрустящему от мусора полу кухни. Ты вставала и бродила по дорожке. Чего же тебе хочется? Подбирать бычки у подъезда? Трахаться со всеми подряд за кусок хлеба или найти себе постоянного ёбаря, как мечтала Иришка?..

Утром ты слопала у Гарика еще пару бутеров с сыром, запила их растворимым кофе и пошла в центр. По дороге стало ясно, что зря. Повернутый на своих актиниях Гарик не задавал себе дурацких вопросов – он и без них знал, чего хочет. Ты шла вовсе не за своей мечтой, как он. Тебе не хотелось ничего, особенно после ночи топтаний по грязной кухне в ногу с тараканами. Проходя мимо больницы, ты решила считать этот глупый поход данью памяти отцу. Окончивший восемь классов, он верил, что ты выучишься и станешь знаменитой. Настала пора очистить совесть. Ты шла, чтобы погасить последний фонарь – доказать самой себе, что сделала все, что могла. Но так и не выплыла.

В нос лез тополиный пух, проклиная его и натирая лицо, ты дошла до здания мэрии. На входе у вертушки сидела пожилая вахтерша.

– Где тут редакция?

Та смерила взглядом облезлый топ и замызганные шорты, хмыкнула:

– Тебя там ждет кто?

– Мне спросить.

Вахтерша оторвала край газеты «Чудные вести» прямо под кроссвордом, накалякала синей ручкой номер, протянула:

– Звони сюда и спрашивай. А ходить без приглашения не надо.

Ты взяла обрывок, смяла в потном кулаке. Звонить было неоткуда. Вот и все. Ты сделала все, что могла.

Чтобы успокоиться, Ольга пошла домой пешком. Времени на Костино задание было и так мало, а она еще и разбазаривала его, выбрав совсем уж неподходящий маршрут. Как и двадцать с лишним лет назад, остановилась на Плотине, вгляделась в воду, что тыкалась в ее бетонный бок, совсем как слепой котенок. Стоял апрель, а тогда конец июня устлал тополиным пухом гладь Жёлчи, солнце прогрело ее струи. Там, где у берегов в пуху вымывало проталины, лучи иногда добирались до самого дна. Оно было неровным, коричневым, выпускало вверх редкие волосья лохматых водорослей, в них взблескивали рыбьи бока. С городского пляжа у парка доносился плеск и счастливые вопли детей. Пройдет еще полтора месяца, и они снова огласят окрестности.

Коричневое дно реки было обманкой. Сделай в воде шаг – и ухнешь в такую глубину, что заложит уши. Ты в свои шестнадцать уже прекрасно это знала. Там, в желто-зеленом водяном мареве, скрыты от глаз пещеры каменоломен. А с другой стороны Плотины – ты перешла через двухполосную дорогу и встала у широкого парапета, – где от Жёлчи остается только жалкий ручей, все пещеры чернеют на виду по берегам обмелевшего русла. Ближайшие забраны толстыми решетками, но ниже по течению, где кончается город, никаких решеток нет. Там можно свободно лазать по сужающимся коридорам каменной выработки, планируя, выискивая, измеряя. Но что толку, если в последний момент ты все равно окажешься никчемной тряпкой и рука твоя не подчинится твоей воле?

Гарик почти не спрашивал тебя ни о чем, говорил сам. Но все ж поинтересовался разок: «А после школы что?» И ты плыла по течению, и уже сдалась, и на такие же вопросы от других пожимала плечами и бросала: «А похер». Но ему – ему ты ответила: «Еще не решила. Думаю». Гарик был нездешний, из другого мира. Он говорил с тобой на равных. Очень хотелось, чтобы он и дальше думал, что вы одной крови. Что с тобой можно и нужно только так, а вовсе не как Федька или тот, другой.

Гарик держался с тобой на равных, потому что не знал, какая ты на самом деле.

И отец тоже не знал.

Никто не обещал ему, что из его дочери выйдет толк. Вовсе не ради толка он пересказывал тебе море прочитанных книг и довольно посмеивался, когда ты подросла и стала перебивать его и кричать: «А эту я уже прочла!» Он всегда находил в себе силы играть с тобой «в корреспондентку» после целого дня размахивания топором над коровьими тушами. «Перед вами кукла Маша, свидетель этого странного происшествия. Маша, расскажите, что вы видели?» Вас с отцом нисколько не смущало, что «зритель» задавал вопросы «ведущей» прямо в экран. Его мечта отправиться в путешествие и объехать весь мир тоже не была хитрой продуманной инвестицией, которую он исподволь решил вложить в твою голову, – он просто был рад, что профессия, о которой ты мечтаешь, может дать тебе эту возможность. Отец никогда не пытался отделаться от тебя, не говорил с тобой, пялясь вполглаза в телек, как папаша подружки Соньки. Тому было наплевать на Сонькины мечты. «Как могу, так и играю», – бурчал он на ее недовольный писк, щелкая пультом, обмотанным синей изолентой.

У берега, где коричневое дно, течение совсем слабое, в пучках камышей гнездились утки и учили выводок нырять и добывать себе еду. Водоросли, хоть и водяная трава, а все равно тянулись вверх, к свету, дорастали до поверхности, загибались и струились, тоже желто-зеленые, как вода. И если не сделать шаг, остаться там, то и не ухнешь вниз, не захлебнешься и даже не узнаешь, что стояла на самом краю. Просто в нужный момент оттолкнешься от топкого дна – и ты уже на берегу, где глянцевеет сытой зеленью трава на газонах.

Шестнадцатилетняя ты встряхнула нагретыми на солнцепеке волосами и пошла обратно в мэрию.

– Я позвонила, – соврала ты вахтерше, стараясь выглядеть дерзко и уверенно. – Мне сказали прийти. Где тут кабинет главного редактора?

– На второй подымайся, – махнула та подбородком.

И ты поднялась.

Сорокадвухлетняя Ольга стояла на Плотине, дыша весенним воздухом, и вспоминала, как спасла тетку-кошатницу. Или это тетка спасла ее?.. Как бы там ни было, хорошо, что внутри неожиданно нашлась опора, которая, казалось, и опорой-то не была. Хорошо, что капля за каплей к ней вернулось достоинство, но капельницы этой не случилось бы, не приди Ольга в редакцию. Кап: пешеходный переход со светофором прямо у молочного магазина, чтобы бабкам не делать крюк в триста метров. Кап: ежегодный бюджетец на новые книги для чудновской библиотеки. Кап: пристройка с теплым спортзалом для школы… Хорошо, что та девочка, тонущая в собственном ничтожестве, теперь безвозвратно далека. Ничего и никогда не давалось Ольге даром: только трудом, бессонными ночами и через самопреодоление, как пресловутое обучение искусству компромисса. Чтобы овладеть им, после Иришкиной смерти Ольга прошла через боль, вину и слезы. Ей пришлось на опыте научиться разделять рабочее и личное, черное и белое. Но так даже лучше: Ольга куда больше ценит результат.

Теперь Ольга стала взрослой и сильной, и ее уже не сбить с толку. Хорошо, что потом у нее прорезались крылья. Они крепли от добрых дел и делишек. Чем больше их становилось, тем выше был Ольгин авторитет в городе. Чем выше должность она занимала, тем больше появлялось у нее возможностей. А теперь, когда она почти достигла того, о чем тогда даже не мечтала, той шестнадцатилетней девочке ее возможности показались бы безграничными.

…И это ее он упрекает в том, что она оставила кого-то умирать! После… всего. Всех ее просьб о помощи и попыток не просто сделать свою работу правильно и хорошо, а прыгнуть выше головы! Да, он спасает людей, но ему вряд ли приходится учитывать чужие интересы, идти на компромиссы, делать мучительный выбор – оттого ему так легко обвинять ее. Слезы снова навернулись на глаза. Чтобы остановить их, Ольга оглядела реку и берег с убогими домиками Пироговки по ту сторону Плотины и двинула в сторону остановки. Кажется, прогулка не очень-то помогла.

Первого мая Ольга попыталась поймать Павла Дмитриевича на митинге у мэрии. Но на подходе к собранной на площади сцене сама попалась праздничному, на подъеме Косте. Едва выскочив из подкатившего «мерседеса», мэр сцапал Ольгу под локоток на виду у всей свиты и отвел в сторонку.

– Посмотрел статьи, Оль, кое-где почеркал, но там ме-ло-чи. Все отлично вышло, как мы и задумали. Саша тебе все передаст. – Он кивнул на помощника, выглядевшего точь-в-точь как сам Костя лет пятнадцать назад. – Обязательно все сверстайте на разворот вместе с теми фотографиями. Потом присылай мне, хочу посмотреть. И жди отмашки. Когда скажу – сразу ставь в номер, договорились?

Ольга кивнула.

– Да, и кстати: а что это за странная подпись там? – продолжал Костя. – Свидригайлова какая-то. Ставь как есть, не выдумывай. Тебя знают, тебе верят. Здесь все свои. Добро? – Костя на секунду приобнял ее и сделал шаг в сторону сцены, но обернулся: – Ну и жди от меня сюрприза на днях, – громко добавил он и пошел открывать митинг.

Пока Костя с просветлевшим лицом вещал с трибуны, Ольга с трудом протиснулась сквозь свиту и пристроилась рядом с Павлом Дмитриевичем, заметно раздраженным необходимостью тратить солнечный выходной на ерунду.

– Все-то ты знаешь, все-то тебе расскажи, – проворчал он, когда Ольга спросила про эксгумационные отряды. – Ну поручили. И поручение мы выполняем, у нас две бригады посменно на кладбищах трудится. Копают ранним утром, чтобы никого не пугать, как говорится. Если находят – сразу в скорую, отдельную для них выделили. А там уж пускай врачи разбираются.

– То есть их в больницу везут?

– Ну а куда ж еще? Сперва в больницу. Потом уже отправляют, – махнул он рукой, – как говорится… сама знаешь.

– Не понимаю, Пал Дмитрич, как так вышло? Знала бы я, в каком ПНИ состоянии, – горестно сказала Ольга. – Нельзя же так! Они же живые! Надо им другое место подыскать. Может, посодействуете?

– Ну не доделали! – Чиновник запыхтел, как самовар на шишках. – Деньги кончились – вон как цены-то подскочили. А что им надо? Что они, арабские шейхи? Крыша над головой есть, а там отремонтируем. Шевчук этот тоже заладил! У него и без того, как говорится… – глава отдела внезапно осекся. – И ты еще, Ольга… – Он развернулся к ней недовольно. – …сегодня как неродная! Сдалось оно тебе все! Это мы тут, как говорится… – мотнул он головой в сторону розовощекого, упоенного своей речью Кости. – А ты чего не на даче?

– Нет у меня дачи, Павел Дмитриевич.

Он посмотрел на нее с жалостью.

До раннего вечера Ольга гуляла по праздничному, украшенному городу. Чудный почти опустел после обеда и предоставил Ольгу саму себе. Сначала на безлюдной улице, окутанной салатовой дымкой пробивавшейся листвы, Ольга обнаружила саму себя, идущую чуть впереди, точь-в-точь как сейчас: в темно-синих джинсах и ветровке, с русыми волосами, остриженными по плечи. Чуть позднее она узнала себя в женщине лет на десять моложе себя нынешней: та вскочила на подножку отъезжавшей маршрутки. Следующая встреченная Ольгой Ольга на ходу смеялась, ела мороженое и разговаривала с собеседником, для настоящей Ольги неразличимым. Но она и так знала, кто это: Шурик Третьяк. Потом совсем уже молодая Ольга шла за руку с невидимым ребенком – они ходили так с Никиткой, пока он не вырос и не начал ее стесняться. Беременная Ольга скрылась в чужом подъезде – теперь она уж и не помнила, когда и зачем могла ходить в этот дом, в этот подъезд. Зато последнюю Ольгу – лет шестнадцати – помнила очень хорошо, и ее, и ее собеседницу. Это был тот единственный, кажется, раз, когда они гуляли с Иришкой по парку: даже не гуляли – так, просто шли. Изредка перебрасывались парой слов: болтать было особо не о чем. После этой встречи взрослая Ольга наконец развернулась и пошла домой, стараясь не отрывать взгляда от брусчатки: все и так было яснее ясного.

Ольга даже не злилась на ехидство Чудного: он был прав. Ольге так хотелось надеяться, что все обойдется и как-нибудь да устроится. Ведь Пал Дмитрич прав: есть и крыша над головой, и еда. Но в последний раз, когда она уговаривала себя похожим образом, не обошлось. Учительница объявила, что Иришку нашли, и Ольга даже сначала выдохнула с облегчением: ну вот, нашли, я так и знала. Просто она сбежала, ушла из дома, уехала. А вот вдохнуть так и не смогла. Выскочила из класса, бросилась в вонючий школьный туалет, открутила медный кран так, что тот стал дребезжать от натуги вместе с трубой, наплескала себе холодной воды в глаза, намочила волосы, уши. Бывает ведь, что не дышится, хотя ты вроде и живешь, ходишь в школу и бегаешь по редакционным заданиям. Отец умер сам, мать спилась, но Иришка – Иришку убили в тот вечер. Эту мысль в себе так и не получилось уместить. Мысль выворачивала суставы, выламывала кости, вытягивала мышцы, она стала для тебя собственной Девятой симфонией. Иришкино лицо снилось тебе то распухшее, желто-лиловое с вывернутыми губами, то обычное, живое, каким ты сотни раз видела его в школе, и ты продиралась сквозь сонное онемение, только чтобы убедиться, что одноклассницы больше нет. Иногда до тебя долетал Иришкин запах, чаще всего в классе: дурной, изо рта, или резкий, от ее дешевой парфюмерии, или смешанный с ее потом, от одежды. Откуда-то доносился ее смех: однажды ты едва не вывалилась в окно, хотела разглядеть, кто хохочет на углу дома – но это оказалась не Иришка.

Не обошлось. Казавшийся удобным для всех, придуманный Ольгой выход на деле оказался ловушкой. Выбраться из нее будет непросто. Ольга уже испробовала все способы, и единственный оставшийся пугал ее до холода в животе, до дрожи. Принять это решение здесь и сейчас она не могла, даже если бы Чудный столкнул ее с собою хоть лоб в лоб.

Сумерки окончательно погрузили Ольгу в самоуничижительную тоску. Никитка уехал к друзьям на все праздники, и не с кем было даже словом перекинуться. В надежде быстро заснуть она легла пораньше, но так и не смогла вырваться из круговерти липких мыслей и жутких образов. Проворочавшись полночи, она встала, выпила чашку кофе и выскочила за дверь. Внизу уговорила ворчунью-«пони» не выпендриваться и выехала со двора.