Вырея чудновцы недолюбливали. Он предсказывал будущее. Появление Дымного человека, аппетит Мёртвого озера, даже судьбу погибших жителей Проклятого дома Вырей якобы знал. И хотя он всех и предупреждал, ни одной из жертв этих аномалий спастись так и не удалось. Даже если бежать из города – беда отыщет, смерть сделает свое дело, новая могила появится на одном из кладбищ. И это еще хорошо: будет куда венок положить. А если просто земля разверзнется и поглотит, а то и вместе с домом – тут уж не до оградки с крестом. Очень быстро горожане смекнули: если ничего не знать о своей судьбе, может, и проживешь долго или, с кем не бывает, счастливо. А вот если послушать Вырея и попытаться избежать своей участи, тут уж точно дни твои сочтены. Невзлюбили чудновцы старика, забоялись, да так, что, завидев его, переходили на другую сторону улицы. Бить, впрочем, не били – себе дороже колдунов бить. А сам он не лез на рожон. Привык к своему отшельничеству, в друзья не напрашивался.

В тот раз нелегкая занесла Ольгу на Пироговку только по воле Чудного. Сама она туда бы никогда не сунулась. Выйдя с редакционного задания из краеведческого музея – единственного, кроме мэрии, уцелевшего с давних времен здания на правом берегу Жёлчи на самом излете городского центра, – Ольга расслабленно пошла вдоль реки. Неспешным шагом до работы было минут десять. Может, пятнадцать, если остановиться, чтобы покидать булку уткам-мандаринкам, облюбовавшим крохотную травянистую заводь у берега. Ольга нашарила в сумке древний сухарь, раскрошила его и покидала в воду, а когда сделала шаг назад и обернулась, чтобы продолжить путь, вокруг была Пироговка.

С досады Ольга ругнулась и даже притопнула: пока выберешься теперь до Плотины, а потом от нее по улице Мира вверх, мимо больницы, церкви, сквозь праздную толчею центра до мэрии, пройдет минут сорок, и то если поднажать. Но что делать, пошла, кляня бесцеремонное чувство юмора родного города. У «Левого берега» иногда можно поймать маршрутку, везунчики рассказывали даже, что видели на остановке автобус.

Сначала Ольга подумала, что дети лет примерно десяти самозабвенно рубятся в «Семь камней». Шагов за тридцать до них она свернула к уличной колонке, где жители Пироговки набирали воду: далеко не ко всем домам здесь подвели водопровод. Весь пятачок порос осотом, он сидел жирный, самодовольный, как купчиха на возу, всегда сытый, всегда в сырости. Ольга нажала на рычаг, труба загудела, вода полилась щедрой струей, разбиваясь у ног о плиту чудновского песчаника, позеленевшую от плесени. Ольга напилась, выпрямилась – а детвора все так же пуляла камни и торжествующе вопила. Странная игра, подумала Ольга, приближаясь.

Слева от дороги по ту сторону сточной канавы на животе лежал человек. Спина его под брезентовой грязной курткой принимала удары камней, один за одним. Ольга приостановилась, незамеченная, и потянула из кармана джинсов мобильный телефон. Пироговские дети не задумываясь впечатают камень в лоб и Ольге, и любому, кого заподозрят в слабости. Ольга подошла поближе, сделала несколько фотографий, потом включила видеосъемку.

– Эй, – окликнула она резко, – а ну разошлись!

Дети – четыре девочки, три мальчика – обернулись. Грязные кулаки нетерпеливо сжимали камни.

– Что непонятного? Развернулись – и по дворам. Или завтра к каждому по менту придет, родителей штрафовать.

– Ага, – сказал один из пацанов. – Так ты нас и нашла.

– А чего вас искать? Все в «пятерке» учитесь. Фотографии ваши у меня есть. Через десять минут директриса мне имена и фамилии списком выдаст. Я, кстати, в газете работаю. Могу и на весь город ославить.

Человек у канавы зашевелился и поднял голову. Дети сбились в кучу подальше от Ольги.

– Так это ж Вырей, теть, – сказал все тот же бойкий.

Ольга усмехнулась. Тридцать лет прошло, а ничего не изменилось. Только Вырей теперь другой. Тот бы не дожил.

– И что? – грозно спросила она. – Его теперь камнями бить? Кто тебя такому закону научил?

Пацан шмыгнул носом и промолчал.

– Вот именно, – продолжила Ольга. – Еще спасибо скажешь, что я только к директрисе пойду, а не к кому-то из старших. Чтобы объяснили тебе доходчиво, можно ли пироговским пироговских бить. Хотя бы даже и Вырея. Что, неясно?

– Ясно, – нестройно прогундели малолетки.

– Тогда брысь отсюда. Еще раз поймаю за таким – не пожалею.

Дети порскнули по сторонам, а Ольга, в очередной раз проклиная идиотские шуточки Чудного, перепрыгнула через канаву и подобралась к человеку. В грязных темных волосах на затылке багровела кровь. «Эй, – потрясла она его за плечо, – ты жив?» Он зашевелился, выдвинул в стороны из-под себя локти, потом приподнял зад – выцветшие грязные штаны обтянули тощие ягодицы, – согнул ноги в коленях и перевалился на бок. Укрытый грубыми ладонями, у самой его груди разевал в хриплом мяве розовую пасть крошечный рыжий котенок. Ольга заумилялась детской мордочке, топорщившимся сквозь грязные пальцы усам, а взглянув в лицо старику, едва не отпрянула: Вырей был тот же, что и тридцать лет назад.

Потом она некоторое время думала, что спасла его. Но Вырей сам мог спасти кого угодно. И то, что Чудный подкинул Ольге такую встречу, конечно, говорило о его особом к ней расположении.

Вырей придержал котенка одной ладонью, а другой провел себе по затылку, увидел кровь, цыкнул.

– Может, вам скорую вызвать? – По Ольгиным самым скромным прикидкам ему никак не могло быть меньше девяноста. А выглядел он едва ли на семьдесят, как и в ее детстве.

Старик фыркнул насмешливо:

– Может, ты своей дорогой пойдешь?

Он немного шепелявил, поэтому вышло у него смешно: «швоей».

Ольга пожала плечами, выпрямилась, подобрала сумку с земли. Она и без того задержалась и уговаривать незнакомых самодуров точно не собиралась. Прыгнула через канаву обратно на дорогу, едва не подвернув лодыжку. Бросила последний взгляд на старика: тот, опираясь о землю одной рукой, пытался встать. И пошла побыстрее вперед, только у перекрестка оглянулась на секунду, и ее хватило, чтобы увидеть, как дед покачнулся и снова осел в пыльную траву у канавы.

Ольга бросилась обратно, подбежала, растормошила – он так и не выпустил из рук котенка – и, уже не слушая его ворчание, перекинула себе за плечи одну его руку и повела домой. Кособокий дом на отшибе знал любой пироговец. Забор его сгинул под травой, входная дверь оказалась не заперта. Покушаться на сомнительное имущество Вырея дураков не было. Котенку наложили в мисочку корма – у деда уже жил кот, и тоже рыжий, если судить по вылинявшему пуху, устилавшему облезлое кресло у окна. Да и прочая мебель хранила на себе следы кошачьего пребывания. Покалеченные ножки стола драл, казалось, даже не кот, а целая рысь, зацепки и прорези на облезлых коротких занавесках иглились солнечным светом, на замызганном полу стояли три миски. В одной вода, в другой, поменьше, горошины сухого корма, что не осилил рыжий, а рядом последняя, эмалированная, пустая и звонкая, размером с треть ведра. Ольга хмыкнула, поискала взглядом собаку, которая могла бы подкрепляться из посуды такого размера, но собачьих следов в доме не обнаружила. Зато обнаружила бардак и запустение.

Старик, не снимая облезлых бот, лег на незастеленную кровать с посеревшим то ли от времени, то ли от грязи бельем, проволочная сетка под матрасом прогнулась под его тяжестью. Ольга спросила:

– Воды дать?

– Нет воды, – хрипло ответил дед. – Не принес.

Ольга оглядела комнату, похоже, единственную, что была в доме. Справа от входа беленая печь с узкой плитой спереди и полатями сзади, боковина ее образовывает часть коридора и с самого верха до пола затянута плотной, как покрывало, шторой. Штора эта, серая, неприглядная, специально повешенная, чтобы ее не замечать, Ольгу не заинтересовала. В противоположном углу притулился умывальник над отхожей бадьей, рядом – блестящее ведро. Ольга взяла его, сходила на ближайшую колонку. Когда вернулась, ей показалось, старик спит. По-хорошему, обработать бы рану на затылке, сам-то он не сможет. Но для этого нужен бинт и хотя бы водка. Бинта у Ольги с собой не было, до магазина с водкой идти по пироговским колдобинам минут пятнадцать в одну сторону. Ольга подошла к кровати (сетка у той провисала под стариком теперь почти до самого пола), наклонилась над спящим посмотреть на рану – и никакой раны не обнаружила. В волосах на затылке ни следа крови, все гладкие, будто корова прилизала. Ольга не поверила глазам: ну не может же быть такого, чтобы на живом человеке раны за полчаса затягивались. Наверное, просто под волосами не видно. Протянула руку отвести черную с проседью прядь, и тут раздалось откуда-то шипенье, как кошачье, но только кошка та, пожалуй, была бы размером с комод. Низкое, хриплое, будто из трубы воздух выпустили. Ольга отдернула руку и даже негромко вскрикнула, старик заерзал на кровати, пружинная сетка под ним запрыгала, как батут, а он безмятежно на ней покачивался. Зыркнул на Ольгу недобрым глазом:

– Чего тебе?

– Я воды принесла. Дать?

– Сам встану. – Он приподнялся. – Не царских кровей, поди.

– Вам бы лучше полежать. Травмы головы в таком возрасте…

– Возрасте, хе-хе-хе! – хохотнул он сипло, будто закашлялся.

Ольга осеклась.

Он уверенно вскочил на ноги, прошел в угол, похрустывая сором на полу, легко поднял полное ведро воды, ухнул половину в зеленый умывальник с металлическим трубчатым язычком, еще часть перелил в мутный стеклянный графин на заставленном грязной посудой столе. Плеснул себе в стакан, выпил залпом, налил еще. Перед вторым стаканом помедлил, сказал:

– За воду спасибо.

– На здоровье. Простите, что не в свое дело лезу, но у вас… еды хватает?

На столе опирался на стену рваный пакет с остатками гречки, вскрытые консервные банки пованивали, сдвинутые к краю, холодильника в комнате Ольга не увидела.

– Откуда ж ты на меня свалилась с добротой своей? – Вырей прошел к выходу, там оглянулся. – Я уж думал, отмучился, сдохну, наконец, – не-е-ет, снова не мой черед. – Он распахнул дверь, махнул рукой: – Мне до ветру, что же, может, тоже со мной пойдешь?

Ворчание Вырея Ольгу не задело. Обижаться можно на близких, дорогих, тех, от кого ждешь хорошего, а на постороннего одинокого старика обижаться было глупо.

На следующий день Ольга взяла рюкзак, зашла в магазин, накупила макарон и гречки, тушенки, консервов, что могли храниться подольше. Чай выбрала заварной, к нему сахару. Конфет разных в один пакет насобирала с прилавка, сушек-печенюшек досыпала всяких. Добавила два больших куля кошачьего корма. Вызвала такси: до самого дома ее, разумеется, не довезли, но все же не через всю Пироговку тащиться нагруженной, как ослик.

Старик отлучился. Ольга и не расстроилась. Собеседник он был так себе, терпеть его ворчанье и насмешки у Ольги намерения не было. Она зашла в дом, все еще немного опасаясь того, кто ел из большой миски. Впрочем, если он и был, то и в этот раз ничем себя не обнаружил. Ольга опустошила рюкзак, составив под стол жестяные банки с консервами, а крупы сложила на стул. Пусть в доме кошки, это еще не значит, что мыши сюда не захаживают. Вчерашний рыжик спал без задних лап в лохматом от шерсти кресле и вообще не заметил, что Ольга заходила. Она не стала его трогать, подхватила рюкзак и вышла наружу. Там бросила взгляд на паучьи глаза пещер на другом берегу Жёлчи и пошла прочь. Пещеры по-прежнему ждали свою добычу.

На этом с Выреем можно было бы расстаться насовсем, но буквально через неделю у Ольги в голове начался форменный зуд. Ей стало невероятно трудно сосредоточиться – неважно на чем: на работе или на личном. Каждые пять минут внутри нее тикала мысль: интересно, как там старик. Ольга бросалась спорить сама с собой: вовсе мне это неинтересно! Старик и старик. Пусть Вырей, мне-то с того что? Поспорив, она снова пыталась заняться своими делами, однако ровно через пять минут опять мелькало: старик. Такой жизни Ольга выдержала ровно два дня. На третий после работы она стояла перед его кривобоким домом без забора. И с тех пор навещала регулярно.