Отремонтированный корпус ПНИ выглядел совершенно нежилым. Все окна на первом этаже забиты оргалитом. Иксы лестниц без перил тонули в темноте, и Ольга, поднимаясь, жалась к стене. Серая штукатурка царапалась и пачкалась. На верхних этажах из расширенных под коляски пустых дверных проемов в коридор лился свет. Шуршала под ногами бумага, укрывавшая свежий линолеум. Ольга нагнулась, подсветила телефоном: измаранные, покалеченные выпуски «Чудных вестей» устилали пол. С пятого этажа она крикнула «У-у-у!» в сиротливую шахту лифта, звук соскользнул вниз и увяз в бетонной сырости. Чтобы дать тепло хотя бы к осени, надо было поставить батареи, не помешали бы и раковины с унитазами. Ванны тоже не нашлось ни одной. Эхо играло с Ольгиными шагами, пуляло их в стены и потолки, перебрасывало у нее за спиной из руки в руку, пугало чужим присутствием. Но стоило остановиться, и оно замирало, распластывалось за ближайшим выступом, не оставляя сомнений в том, что Ольга здесь совсем одна. Очевидно было, что пока здание в таком состоянии, никого в него не переселят.

Съездить в «Энергию» по теплой весенней погоде вместо того, чтобы сидеть в редакции, представлялось не заданием, а подарком. От парковки на самом въезде до главного корпуса Ольга шла пешком. Солнце весело рассеивалось сквозь сосновые ветки, ветер всю дорогу предлагал Ольге то аромат чуть взявшегося на углях шашлыка, то соленый запах морских волн, невесть откуда залетевший в эти края, а на подходе к крыльцу вообще дыхнуло раскалившимся на солнце песком.

В знакомом холле главного корпуса Ольгу уже ждал управляющий Иван Тимофеевич. Сообща решили не сидеть в кабинете, а пойти прогуляться и все посмотреть. Оказалось, прогулка не предполагает пешего передвижения: к ступеням подкатил небольшой открытый электромобиль, Иван Тимофеевич подал Ольге руку и сам потом уселся рядом на скамейку. Машинка двинулась вперед по широкой аллее, затем свернула на узкую гравийную дорожку. То там, то здесь на клумбах возились рабочие, высаживая цветы, один подстригал кусты, тут же собирая обрезанные ветки в большой черный мешок.

Ближайший к главному пятиэтажный корпус тоже выглядел свежо. Его отремонтировали немногим раньше главного, и основной номерной фонд сдавался именно в нем. Управляющий похвастался, что на майские раскупили уже почти все места, и торопился привести все в порядок перед заездом. А там уж турист поедет до самой осени. Они миновали огромную детскую площадку с тарзанкой вдоль длинного края, качелями, батутами и прочим богатством. Прокат электромобилей и велосипедов только расчехлялся, и все оборудование выставили на улице. Тут же над ним колдовала пара сотрудников, протирая и наводя лоск. Даже Ольге при виде аккуратных машинок и блестящих великов захотелось в одиночку покружить по дорожкам, отъехать подальше от суеты и людей, послушать перешептывания сосновых верхушек и шуршание песка под шинами. После фонтана, за которым раньше был павильон с минералкой, управляющий скомандовал водителю свернуть направо, и они подкатили к воротам конного клуба. В конюшне сладко пахло начищенными лошадиными боками, навозом и овсом. Завидев Ивана Тимофеевича, обитатели тут же потянулись к нему из-за загородок чуткими носами, а он выуживал из кармана старой жилетки кусочки морковки. Парочку протянул и Ольге: их тут же сняли у нее с ладони мягкие лошадиные губы. На выходе по ту сторону обнаружился мини-зоопарк с цесарками, глупыми павлинами, победно потрясывающими радужными хвостами, кроликами и парой очаровательных козлят, клянчивших угощение и подставлявших почесать пробившиеся рожки. Будь у дьявола такой же миленький вид, он немедленно заполучил бы Ольгину душу.

Обратно к главному корпусу управляющий предложил прогуляться пешком короткой дорогой через лес. По пути рассказал, что конюшню обустроили, когда санаторий только-только перешел в распоряжение Петра Алексеевича Чурилина.

– В первую ж зиму накрылась котельная. А мороз! Что делать?.. Ну, двоих лошадок удалось по ближайшим дворам пристроить, местные взяли, ребята мои. А еще двое остались. Мы с Петром Алексеичем по очереди у них дежурили. Пушками дули, тряпья, что нашли, на пол покидали. Одного отогрели, Огонька. Того, что справа стоит, со звездой во лбу, помните? А второй, Бурушка, помер потом. Жалко, живая ж душа. А Петр Алексеич как расстроился! Любимец его был. Он вообще не хотел этот санаторий брать, и тут сразу…

– Не хотел, а взял.

– Взял, взял.

– А почему передумал?

– Да кто ж его знает. Передумал. Поначалу в убыток работали. Природа тут, сырость, ветшает все на раз. Вертели-крутили с ним, как людей зазвать, чтобы ехали к нам, значит. Бассейн, конюшня… Помоложе он был, – усмехнулся управляющий, – всё развлечения на уме, только с возрастом про здоровье… – Он замолчал внезапно, будто врезался в стену.

Тепло-коричневые сосновые стволы проплывали мимо по обеим сторонам тропинки, и Ольга то и дело касалась ладонью их шершавых тел. Вдалеке у дороги светлели облезлые стены какого-то здания, вокруг суетились рабочие. «Да, Чурилин… – Иван Тимофеевич с досадой махнул рукой. – …осенью еще приказал ремонт начать. Ну я ребят подрядил, ободрали там, мусор вынесли. А он вот умер. – Иван Тимофеевич старательно отвернул от Ольги широкоскулое лицо в белесой щетине. – Теперь забором обнесем покамест… А там уж будь что будет. Куда ж денешься…»

Внезапный рев бензопилы спугнул Ольгино настроение, удушающий запах выхлопных газов, неожиданный и чужеродный, ударил в нос. Неподалеку мужики в спецовках разделывали упавшую сосну.

В столовой, куда Иван Тимофеевич пригласил Ольгу отобедать, было пустынно. Столики занимали в основном пенсионеры, некоторые с внуками-дошколятами, только в глубине зала расположились за большим столом несколько молодых мужчин в спортивных костюмах. На одном его краю они обедали, на другом стояли ноутбуки, лежали какие-то документы. В углу шепталась парочка, походившая на молодоженов.

Едва Ольга с управляющим уселись, к ним через зал устремилась женщина в форменном крахмальном переднике, в которой Ольга с удивлением узнала Ивонну. Пазл в Ольгиной голове наконец-то сложился: новая знакомая стояла за стойкой гардероба в вечер юбилея. «И в гардеробе, бывает, работаю, – кивнула Ивонна, – и тут в зале столики обслуживаю, если просят, и номера прибираю. Много дел, спасибо Господу!» Она приняла заказ и убежала, шурша на ходу длинной юбкой.

– Добра девка до работы, добра. – Управляющий проводил Ивонну одобрительным взглядом. – С города ездит. Не то что местные. Негде тут больше работать, так они и не работают. До первой получки еще ходит, а после сразу в запой, только его и видели. И хорошо, если получку, а то аванс требует. Чурилин сначала долдонил: давай, Ваня, людям же надо жить на что-то, а потом все ж послушал меня, завязали мы с авансами.

– Кстати, про местных. – Ольга захрустела капустным салатом. – Говорят, вы им проходу к берегу и не даете. Порыбачить люди не могут.

– Говорят? Нажаловались на нас? – покраснел от досады управляющий. – Пьяных разворачиваем. Он потонет, а мы отвечай. А трезвых – пожалуйста. Мы рыбаков всех в лицо знаем, они вон лодки свои у нас на берегу хранят. А кто говорит-то? Не Петька Голубец, случайно? Так вы больше его слушайте. Обиженный он, вот и болтает.

– А на что обижен?

– Ну как на что? Погнал я его. «Возьми, Тимофеич, возьми!» А как взял – и началось. Опаздывает то на полчаса, то на час. А уходить – так ровнехонько в пять, попробуй задержи. У меня, говорит, нормированный рабочий день, понял? Нормированный! По сих делать буду, а тут я вам не дворник, другого дурака ищи. Я ему: ты работать пришел или что? Ну так работай! В общем, месяц я промучился, он тут наел за это время больше. Выгнал. Так вон ходит теперь…

Попрощались скомканно, рук, как при встрече, друг дружке не жали. Иван Тимофеевич спросил, когда ждать статью, Ольга, пряча взгляд, ответила, что сначала все как следует обдумает. На крыльце осмотрелась: прямо она уже побывала, налево – обратно ко въезду. Уезжать было рано.

Где в санатории Костя нашел разруху? Ольга не заметила даже намека. Да еще эти дети с бабушками в столовой вместо ожидаемого вертепа… Ольга снова пошла по дороге прямо, свернула к ободранному корпусу, рядом с которым трое молодцев ставили забор из зеленого профлиста, укрылась за углом от их глаз. Здесь достала телефон, сделала несколько снимков. Все равно неубедительно. Впереди за деревьями белело пустовавшее здание. Даже заброшенное, оно смотрелось куда лучше, чем корпус ПНИ с ремонтом. Ольга сфотографировала и его и пошла прочь, пока не сошла с асфальтовой дорожки на песчаную тропку, и дальше по ней, ища выход к реке. Но дорожка ветвилась, и светлые стены корпусов уже совсем скрылись за деревьями. Воздух все сырел и обнадеживал, что направление Ольга выбрала верное. Так и оказалось. Пустынный и широкий песчано-травянистый пляж с раздевалками и душевыми открылся ей за пролеском. Ольга пересекла его, подошла к реке, необычайно широкой и спокойной в этом месте. Жёлчь лениво плескала тихой волной по берегу, никуда не спешила и, кажется, не прочь была поболтать. Она лизнула зазевавшуюся Ольгу мокрым языком по кроссовкам и, довольная собственным озорством, неторопливо устремилась дальше. Раздосадованная Ольга отпрыгнула, почувствовав, как разливается по носку влажный холод. С берега заметила другую дорожку, в стороне от той, по которой пришла, и решила прогуляться по ней, поглядеть, куда выведет. Метров через двадцать столкнулась с человеком в перчатках и с черным мусорным мешком. Тот пообещал, что вскоре Ольга выйдет на широкую асфальтовую дорогу, хотя на ней и нет ничего интересного.

Ольга действительно дошла до дороги и, поразмыслив, повернула налево. Шла до тех пор, пока не встретилась с большой ассенизаторской машиной. Запах нечистот отравил воздух. Когда машина, громыхая подвешенным сзади ведром, проползала мимо, порыв ветра ударил Ольгу в лицо, и ей показалось, что ее оросило россыпью брызг. Ольгу передернуло, она инстинктивно провела рукой по лбу и щекам: от ладони как будто тоже теперь пахло гадко. Быстро полезла в сумочку, достала зеркальце и, ослепленная солнечными всполохами, увидела свое отражение, все в мелких коричневых крапинах. Ольга закрутилась вокруг себя, ища тень, и наконец с облегчением выдохнула: померещилось, все померещилось.

Но настроение испортилось окончательно. Она развернулась и побрела вслед за машиной к выходу. Ощущение, что она в чем-то выпачкалась, оставалось с Ольгой еще долго, даже когда она уже совсем позабыла об этой злосчастной машине.

В Чудном жил как минимум один человек, наверняка помнивший историю перехода «Энергии» в руки Чурилина. И Ольга, к счастью, была с ним знакома.

Миниатюрная, всегда гладко причесанная, с толстыми линзами очков в пол-лица, Софья Андреевна сработалась с бывшим мэром Чудного Кушнером, когда он занял первое в своей жизни начальственное кресло на местном хлебозаводе. Потом он забрал помощницу в администрацию, где вместе они пережили девяностые. Софья Андреевна верховодила в приемной и одинаково обращалась со всеми, кто там появлялся. «Вам назначено? – Она открывала большой, формата А4 ежедневник в темной коже и невозмутимо сверялась с записями. – Присаживайтесь». И указывала рукой на мягкие диваны вдоль окна. Или предлагала записать. Если визитер возмущался, захлопывала блокнот – звук получался как от хлыста, – смотрела на смутьяна поверх оправы и чеканила: «Особых распоряжений относительно вас мне не давали. Перезвоните на следующей неделе». В ответ на эту фразу она однажды получила резкий и сильный удар в лицо от областного бандитского главаря. Вырубив помощницу, он распахнул дверь в кабинет мэра. Первым туда вбежал спортивного вида молодец в костюме с отливом и кобурой напоказ. Затем зашел сам бандит, второй охранник прикрывал тыл. Что было дальше, никто не знает доподлинно, потому что телохранителей выставили за дверь секунд через тридцать. Но поговаривали, что ринопластику Софья Андреевна ездила делать в столицу вовсе не за свой счет. Одинокая – ни мужа, ни детей, – она отдавала работе все свое время, все свои силы и весь свой пыл. Однажды Ольга забрела в приемную после окончания рабочего дня с поручением от главреда. Зайдя в кабинет шефа, Софья Андреевна нашла его бездыханным, уткнувшимся лбом в отполированную столешницу. После смерти Кушнера она сразу же перешла работать в государственный архив и, по слухам, навела там идеальный порядок. Оттуда и вышла на пенсию.

Жила Софья Андреевна в двух шагах от центра в однушке на сыром первом этаже обычной шестиэтажки. Ольга опасалась, что пожилая дама ее не узнает в тускловатом свете одинокой коридорной лампочки, но та всмотрелась и безошибочно назвала Ольгу по имени-отчеству. Пока хозяйка ставила подогреть чайник и набирала воды для тюльпанов в тяжелую хрустальную вазу, Ольга выложила на стол сырную нарезку, еще теплые бублики с хрусткой, поджаристой корочкой из любимой кофейни «Чудеса», коробку конфет с помадной начинкой. За чаем обсудили маленькую пенсию, очереди в поликлинике, последние новости Чудного. В соседнем подъезде, рассказала Софья Андреевна, семья забрала из больницы дедушку, говорили, поначалу только лежал, а сейчас в хорошую погоду и во двор выходит. Бабка его померла, но с концами, не как он, а с ним теперь дочь, все равно, говорит, с работы уволили, хоть за отцом присмотрю. И такой он шустрый, дед этот, дочь с ним не сидит ни минуты, бегает, как за собачонкой, разве что не привязывает, но, может, и напрасно.

Про «Энергию» Софья Андреевна помнила безо всяких бумаг. Построили санаторий еще в конце шестидесятых. Из сотрудников завода формировали очередь: получить доступ к благам «Энергии» кому-то со стороны было сложно, и деньгами в те времена ничего не решалось. В девяностые «Машмехстрой» бросил санаторий на произвол судьбы. И не только его:

Ворожеев-старший после приватизации пообрубал заводу все лишние хвосты: общежития, клуб, детские садики с яслями. Доход приносили цеха, их он и оставил. Выбора у города не было, и Кушнер все поставил на баланс. «Энергию» в том же виде сохранить и не мечтал: только квалифицированного персонала – врачей, сестер – человек пятьдесят, а еще прочая мелочь. Кого сразу сократили, кто сам ушел, с остальными разделались постепенно. Номера сдавали за бесценок, но желающих было мало. К тому же, как назло, иссякли оба источника минералки на территории, что исправно били полстолетия, и вокруг которых, собственно, и спроектировали здравницу. Продать госсобственность мэр не мог, так и провисела «Энергия» несколько лет убыточной. А потом пришел арендатор – Чурилин. Но как Кушнеру удалось убедить друга взять санаторий на себя, даже Софья Андреевна не знала.

– Надо сам договор смотреть, Ольга Никитична. Какие условия Чурилин тогда выставил. В архиве придется поискать. А что ж вам так «Энергия» понадобилась?

– Разобраться пытаюсь, – замялась Ольга. – Говорят, старая она, разрушенная. А в единственном корпусе, простите, бордель.

– Да кто ж говорит-то? Пускай съездят! Не новая, конечно, больше полувека уже стоит, но хозяйская рука там твердая. Меня по прежней памяти туда каждое лето приглашали, Чурилин даже денег брать не хотел. Прекрасный отдых, очень рекомендую. А теперь умер он, вот и болтают. Кто-то глаз, значит, положил на «Энергию», лакомым стал кусок, – вздохнула Софья Андреевна.

– Чурилин ведь, Софья Андреевна, не совсем умер. – Ольга отхлебнула остывшего чаю.

– Не хочет Чудный своих отпускать, – задумчиво покивала хозяйка. – Не удивлюсь, если и Кушнер… вернется. А ведь он меня предупредил тогда, Ольга Никитична.

– Кто? Кушнер?

Она усмехнулась:

– Чудный. Юрий Михайлович умер в среду. А ровно за неделю мне позвонили, тоже в среду. И голос, с присвистом таким, говорит: «Никого к Кушнеру больше не записывай». Я ему: «Вы кто?» А он опять: «Не записывай никого. Не примет Кушнер». И отключился. Я, конечно, забыла: мало ли сумасшедших мне каждый день названивало. Только через неделю, когда тело Юрия Михайловича увезли, вспомнила. Шепелявит наш с вами родной город, Ольга Никитична, – вздохнула она.

– Неужели? – Ольга вежливо улыбнулась.

Шепелявый пророк вовсе не был Чудным. Хотя никогда не рассказывал Ольге, что знал заранее и о смерти Кушнера. Впрочем, он вообще мало о чем рассказывал, большей частью ей приходилось догадываться самой.

Софья Андреевна пообещала Ольге достать из архива копию договора об аренде. Выйдя от нее, Ольга чуть потопталась под козырьком подъезда, все решала, сходить ли в ту квартиру, где поселился с дочерью шустрый дед, или отправить на неделе кого-то из сотрудников. Потом она заметила прямо над собой отошедший от стены кусок кафеля, прицелившийся ей в самую маковку. Захотелось домой, запереть дверь на замок, поставить чайник.