Долгие препирательства с лейтенантом ни к чему не привели, пришлось перепарковывать убогую машину. Ольга покружила по ближайшим дворам, нашла место, хозяин которого наверняка проклянет ее, если она не уедет до вечера, и несколько минут сидела, созерцая, как воробьи празднуют весну. А пятница тем временем только разгулялась. Ольга протянула руку, чтобы открыть дверь машины и выйти, но тут позвонил Никита.

– Мам, у Андрюхи Маруська умирает.

– Что?! А чего ты мне звонишь, а не в скорую?

– Скорая их в приемное привезла, а там очередь. Они простояли сорок минут и вернулись. Юлька что-то зачудила, с горя, наверное. А Маруське совсем плохо, мам. Задыхается.

– Подожди, что значит очередь? Если задыхается, должны же сразу спасать, ИВЛ там, не знаю, хоть что-то!

– Должны. Но там все такие, понимаешь?

– Так, – вздохнула Ольга, снова заводя свободной рукой «пони». – Живут они все там же? Дома сейчас?

– Да.

– Скажи, пусть готовятся ехать, буду через десять минут.

Достаточно было взглянуть на Марусю, чтобы понять, что дело плохо. Дышала она хрипло, неглубоко и неравномерно, вокруг рта и губы у нее посинели, кожа на лице казалась мутно-бледной, словно каменной. Не плакала. Запавшие глаза приоткрывала редко и ненадолго.

Зареванную Юльку усадили на заднее сиденье рядом с Андреем, которому Ольга строго-настрого приказала держать дочь так, будто она хрустальная: времени искать детское кресло не было. Никита сел на переднее. «Пони» напряженно гудела, заглушая хриплое дыхание младенца и всхлипы матери. Едва отъехали и стали взбираться на покатую горку, мотор сбился и заглох.

– Мальчики, оба, – приказала Ольга, – выходите, дожидайтесь такси и мчите в больницу. Юля, сиди на месте и держи Маруську.

Включив аварийку и взяв как можно ближе к обочине, Ольга позволила «пони» скатиться против движения до самого начала горки. Завела двигатель, выжала на полную и поехала штурмовать подъем. На этот раз полупустой «пони» все удалось.

– Спокойно, Юль. – Ольга глянула в зеркало заднего вида. – Через пять минут приедем. Все будет хорошо.

– Бог дал, – тоненько пробормотала Юля, – Бог и взял.

– Ерунду несешь. – У Ольги захолодело вдоль позвоночника.

– Нет, не ерунду. Так святой отец говорил.

– Значит, и святой отец ерунду говорил.

– Зачем вы так про него? – упрекнула Юля. – Про мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Прости. Не сразу поняла, про кого ты.

– Он крестить хотел Марусю, – всхлипнула Юля, – но не успел. Была бы сейчас у Бога под защитой.

– Выпишут из больницы, отвезу вас с Маруськой к батюшке. Окрестит без проблем. – Юлька затрясла головой. – В костеле хочешь? – Та кивнула. – Ну, твое дело. А пока она у нас с тобой под защитой. Святой отец не упоминал, что Бог руками людей действует? И нашими с тобой руками он сейчас спасает твою дочь. Не говорил?

Юля молчала.

– А приличный человек бы сказал, – не удержалась Ольга.

– Не надо. – Юля еще больше залилась слезами. – Он хороший был. Всем помогал. Он сестру свою приютил с детьми. Знаете, как мы его любили? Столько он добрых дел делал, не то что другие. Только завидовать умеют и врать.

– Завидовать? Священнику?

– Еще как завидовали. Наговаривали на него всякое.

– А что наговаривали?

– Не буду такое повторять! Это грех.

– А про уныние он успел тебе рассказать? Что это тоже грех? – Ольга заглушила мотор и вынула ключ из зажигания.

– Конечно.

– Ну тогда обойдемся без него. Бери Марусю и побежали.

Из тесного приемного покоя детского отделения вываливался длинный язык молчаливой очереди. Внутрь пускали только матерей с младенцами. Педиатр на месте оценивал состояние ребенка: кого-то немедленно забирали в реанимацию, некоторых отправляли домой, остальным говорили ждать на улице.

– А чего ждать-то? – спросила Ольга молодую женщину перед ними. Сверток у той в руках хрипел, как Маруська. – Почему не берут?

– Берут, но медленно. Отделение новорожденных, говорят, забито, реанимация тоже. Ищут места, кого-то сдвигают. Подготовят палату, тогда запускают сразу несколько.

– И долго стоите?

– Час двадцать уже.

Из приемного вышла заплаканная Юля с Маруськой на руках.

– Опять. – Она плечом утерла слезы со щеки. – Ждите, сказали, подойдет очередь – мы вас положим. В тот раз почти час ждали.

Ольга отошла от очереди на несколько шагов, на ходу вытаскивая из кармана джинсов телефон. Шевчук все же дал ей номер на случай, если понадобится что-то уточнить для интервью, но больная Маруська была куда важнее. Вызов дважды автоматически сбросился после долгих гудков, но Ольга решила звонить до упора.

– Алло?

– Алексей Иванович, это Ольга Потапова.

– Я занят, – холодно ответил он. – Перезвоните позднее. – И отключился.

Ольга набрала еще раз – он не взял, – и еще раз, и звонила до тех пор, пока снова не услышала в трубке его голос.

– Алексей Иванович, это срочно! У меня на руках умирающий младенец. А в приемном его не берут, таких, как он, там полтора десятка…

Он не отвечал, только шуршал в трубке эфир.

– Вы меня слышите?

– И чего вы хотите от меня? – Было слышно, что он куда-то шел и запыхался.

– Что тут непонятного?! У меня ребенок умирает! А я не могу его в больницу положить! Вам для этого тоже нужно разрешение от мэрии?

– Обратитесь в приемный покой. Там сделают все, что следует.

– Вы что, издеваетесь?! В приемном покое очередь! Если ребенок умрет сейчас на руках у матери, никакие инструкции вас не спасут!

Полминуты в трубке было слышно лишь его быстрое дыхание.

– Подойдите ко входу в детское отделение, – наконец ледяным тоном приказал он. – Это с другой стороны здания. Одна.

Металлическую дверь, выкрашенную в незапамятные времена в голубой, он открыл Ольге сам. Лица его было не разглядеть за медицинской маской, такую же он протянул Ольге. Еще сунул бахилы, хламиду из нетканого материала и шапочку на волосы.

– Куртку оставьте здесь, – распорядился он. – Бросьте вон хоть на перила.

Ольга послушно напялила поверх одежды прозрачно-синий халат.

Он пошел вперед, приложил к двери карточку-пропуск. Они оказались в душном коридоре отделения напротив входа в туалет. К нему вдоль серо-бежевой стены стояла очередь из десятка женщин в спортивных костюмах, халатах или пижамах. Некоторые тихо переговаривались, но, завидев главврача, замолчали, выпрямились. Лампы дневного света четко прорисовывали длинную кишку коридора. Вдоль обеих его стен тире из разномастных стульев прерывались точками стеклянных дверей, выкрашенных на две трети снизу белой краской. В одной из таких палат Ольга лежала когда-то с грудным Никиткой. Теперь в них, похоже, разместили только младенцев, а матери ютились в коридоре. Под стульями – пластиковыми, складными, деревянными, мягкими, – стоявшими к стенам боком, сложен был какой-то скарб. Кое-где на них сидели женщины: двое в разных частях коридора спали, положив головы на руки, сложенные на спинки стульев перед ними, другие смотрели в экраны телефонов. Воздух из коридора выкачали вместе со звуками: самым громким было гудение ламп под потолком. Женщины наклонялись близко друг к другу и переговаривались шепотом или вовсе молчали. Одна из закрашенных дверей была приоткрыта, Ольга чуть замедлила шаг, проходя, но увидела только спину медсестры: та пятилась и тянула за собой кувез. Три таких же кувеза стояли внутри у входа, но Ольга не разглядела, был в них кто-то или нет.

Шевчука она догнала у дверей, распахнутых в холл. Там на двух диванах вдоль одной из его стен расположились матери, кормившие грудью младенцев, еще три женщины кормили почти стоя, едва присев на подоконники двух окон без штор. Лучи жизнерадостного солнца, что било в окна за их спинами, сияли нимбами вокруг их силуэтов. Остальное пространство холла занимали раскладушки, поставленные рядами, на некоторых спали, укрытые покрывалами, еще несколько женщин. Стеклянная стена коридора напротив холла, тоже закрашенная почти до самого верха желтоватой краской, упиралась в другую распашную дверь, над которой алыми буквами горело: «Посторонним вход воспрещен!». Дверь открылась прямо на доктора, он придержал ее, и медсестра выкатила оттуда один за одним четыре кувеза. В каждом младенец с лицом мутно-бледным, как у Маруси, и с губами, сливающимися по цвету с лицом.

– Зоцкая, Куницына, Марлей, Гондарева! – выкрикнула медсестра. – Разбирайте на кормление.

Ближайшего к Ольге младенца подняли женские руки. Мать, не дыша, заглянула ему в лицо, потом бережно положила малыша на правую руку вдоль предплечья, а левой стала торопливо расстегивать пуговицы на груди.

За служебной дверью в нешироком простенке у входа в отделение интенсивной терапии и реанимации тоже стояли два кувеза с младенцами. Восковые лица их окаменели, руки слишком прямо лежали вдоль крохотных тел, неестественно расслабленные ноги не двигались. Воздух стал сухим и острым, ожег Ольге глаза и впился в горло. Медсестра из реанимации, подойдя, накрыла обоих младенцев с головой пеленками. Откуда-то появилась высокая пожилая женщина в медицинском халате, они с главврачом молча обменялись быстрыми взглядами. Женщина чуть приподняла пеленку сначала на одном кувезе, потом на другом, сверилась с бирками на руках у младенцев, глубоко вздохнула – маска облепила ей нос и рот – и открыла дверь в холл. Сквозь дрожавшее в глазах жаркое марево Ольга глянула на Алексея Ивановича. Взгляд его застыл на пеленках, скрывавших неподвижные младенческие тела, на шее под мочкой уха быстро-быстро скакала жилка, побелевшие пальцы сжимали трубчатую ручку кувеза.

– Завьялова и Скварян, – услышала Ольга негромкий голос, пока дверь закрывалась, – пойдемте со мной.

Ольга мгновенно переместилась внутрь сознания незнакомых ей Завьяловой и Скварян, чьи жизни в эту секунду разделялись на до и после, разрубались непоправимостью, сводились в одну точку, где, холодная и неподвижная, навечно оставалась плоть их от плоти. Маска впилась Ольге в лицо, отрезая последний скудный воздух. Сдирая ее, Ольга оцарапала ногтем щеку.

– Выходим, – хрипло приказал Шевчук и указал Ольге в проем напротив входа в отделение интенсивной терапии. Напоследок он еще помог медсестре ввезти в реанимацию четыре новых кувеза с младенцами, потом дверь закрылась, едва слышно всколыхнув тяжелый, густой воздух.

На лестнице было прохладнее. Шевчук тяжело поднимался по ступеням, минуя пролет за пролетом. Он сдвинул маску под подбородок, провел ладонью по лицу ото лба вниз. На третьем этаже он приложил карточку к двери в переход между корпусами. Обычно пустой коридор легко просматривался насквозь с улицы, особенно по вечерам, когда зажигали свет. Сделав за главврачом шаг вовнутрь, Ольга замерла. Позади грохнула металлическая створка. Головы всех людей в переходе повернулись в ее сторону.

Она инстинктивно вцепилась рукой в запястье доктора.

– Зачем… зачем вы привели меня сюда?

По обе стороны перехода изголовьями к окнам тесными рядами стояли койки, все накрытые темно-серыми одеялами. На Ольгу словно пахнуло кладбищем.

Для короткого коридора кроватей и пациентов оказалось слишком много. Ближайший лысый мужчина бросил облезлую красную машинку, которую он катал по вытертому линолеуму, встал на колени, потом поднялся на ноги, придержался за кровать и уверенно шагнул в Ольгину сторону раз, другой, третий. Ольга попятилась, не в силах сдержать омерзение.

Доктор тряхнул рукой.

– Отпустите меня, – рыкнул он. – Физическую безопасность я вам гарантирую. С ментальной как-нибудь сами справитесь.

Ольга отбросила его запястье.

– Вы… вы что, мстите мне?! – изумилась она. – За то, что я сделала свою работу?!

– О, вы прекрасно ее сделали, – глухо фыркнул он, но она почувствовала сдерживаемую ярость. – Теперь ни у одного из них нет ни малейшего шанса оказаться дома. Вы думаете, это все? – Он махнул ладонью на людей, которые уже взяли их в полукольцо. – Половина терапии. – Он загибал пальцы на правой руке. – Половина нефрологии, пульмонологии, кардиологии, даже онкологии… Все переходы между корпусами. Наши больные лежат в коридорах! Матерей, – дернул он подбородком на дверь позади, – больница не может кормить. У нас нет на них бюджета. Да и эти, – кивнул он на мужчин с дымчатыми глазами, – живут впроголодь.

– Но почему вы не отправили их в ПНИ? Вы же получили указание администрации?! Значит, когда не нужно, вы придираетесь к каждой бумажке, а когда нужно – плюете на любые правила, так, что ли?

– Мало того что вы написали всю эту чушь про ПНИ, так я теперь еще и отчитываться перед вами должен? – Ольга задохнулась от гнева, но он не дал ей сказать: – Я врач, а не убийца. Людям в таких условиях жить нельзя.

– Каких условиях?! Там свежий ремонт! Под них выделяют целый этаж.

– Ремонт! – возмутился доктор. – Вы там были хоть раз? Но что же мы стоим?! – преувеличенно спохватился главврач. – Мне говорили, у вас здесь родственница. Не хотите повидаться?

– Воздержусь, – процедила Ольга.

– Разумеется, – усмехнулся он. – Это вам не глупости писать безнаказанно. Или вы заботитесь только о своем комфорте, а чужую жизнь ни в грош не ставите? Вероятно, это вы называете помощью людям?

– Куда идти? – отчеканила она ему в лицо.

Пройти между тем было совсем не просто. Шевчук осторожно прокладывал дорогу сквозь уплотнявшийся строй перед ними. Пока шли, мужчины, сплошь лысые, с характерными знакомыми движениями, несколько раз касались Ольги то с одной, то с другой стороны, снизу или сбоку, и она оборачивалась, вздрагивала, как зверь, в которого сквозь прутья клетки тычут палками.

Снаружи Алексей Иванович нажал кнопку служебного лифта.

– Вы уже слышали про эксгумационные отряды? – светским тоном, словно интересовался погодой, спросил доктор.

Лифт дернулся и пополз вверх.

– Что, простите?!

– Долгожданное указание сверху. Поступило на днях от администрации области.

Под Ольгиными ногами вибрировало шаткое дно.

В следующем коридоре Шевчук нырнул в ближайшую палату вслед за медсестрой, потом выглянул и жестом пригласил Ольгу. Сам встал позади нее, перегородив выход.

– Новички, – сказал он чуть повыше ее уха. – Вот эти двое вчерашние, а эта – сегодняшняя.

На кроватях лежали женщины, к локтевому сгибу каждой тянулась трубка капельницы. Желтела кожа востроносых лиц и неподвижных рук, шелушились бескровные губы, в палате густо пахло формалином. На плоской подушке рядом с головой одной из женщин лохматился клок волос.

У Ольги свело горло.

– Мне… надо выйти, – прохрипела она, прикрывая ладонью рот, и ткнулась головой доктору в грудь.

В коридоре она присела у крашенной в бежевый стены, опершись на нее плечом, и командовала себе: вдох-выдох, вдох-выдох, пока тошнота не отхлынула. Доктор стоял напротив, скрестив руки, и безучастно смотрел на нее.

– Если бы их забирали домой, пока не нашлось другого места, мы бы смогли разместить здесь младенцев, – тусклым голосом произнес он, когда Ольга выпрямилась. – Иначе они будут умирать прямо перед входом.

– Почему вы мне не сказали? Вы же видели, к чему все идет.

– Я вам говорил. Но вы были слишком ослеплены… предвзятостью.

Ольга пошарила рукой, чтобы снять с лица маску, но та давным-давно висела под подбородком.

С минуту они молчали.

– А теперь пойдемте, найдем вашу родственницу.

Палата, куда они зашли, вмещала десяток женщин. Между двумя рядами коек, расставленных близко друг к другу, стопкой на полу лежали раскладушки. Прямо на стопке, проминая натянутую между алюминиевыми скелетами полосатую ткань, с ногами сидела пожилая женщина в больничном ситцевом халате на пуговицах, с большими дымчатыми глазами навыкате. Гладкая кожа вокруг них заплатками выделялась на ее морщинистом лице. Доктор тут же подошел к ней, протянул руку и улыбнулся:

– Иди-ка сюда.

Женщина улыбнулась в ответ и дала ему ладонь.

– Отлично. А теперь слезай. – Он слегка потянул ее за руку.

Та ухватилась за его предплечье и второй рукой, немного подтянулась – он даже не покачнулся – и неуверенно поставила ноги одну за другой на пол.

– Молодец. Где твое место?

Женщина отпустила его и ткнула пальцем на одну из кроватей.

– Ну что, – обернулся доктор к Ольге. – Узнаете кого-нибудь?

Ольга осмотрела палату. По полу рассыпались игрушки: разбросанные кубики, собранная пирамидка с разноцветными кольцами, пара кукол, машинка. Тумбочки покрывали альбомные листы, по ним раскатилась разноцветная пастель. Одна из женщин, лет сорока, с коротким густым ежиком темных волос на круглой голове, жевала палочку пастели, и весь рот и губы у нее были в синих крошках.

– Зубы растут, – пояснил доктор. – Наверное, чешутся. – Заметив выражение Ольгиного лица, он усмехнулся: – А вы разве не заметили, что они меняются? Она протянула мне руку, показала, где кровать. Пару недель назад они вообще не понимали речи, а сейчас выполняют простые поручения. И становятся подвижней с каждым днем. Дай мне кубик, – обратился он к другой женщине. – Нет, не этот. Красный!

Женщина выбрала нужный предмет и протянула его главврачу.

– Они из ранних, поступили в первые дни всего этого… С ними занимаются, каждый день работает реабилитолог. Медсестра обязана разговаривать, играть, учить простым действиям. В других палатах не так, на всех нас не хватает. И результаты там другие. – Он помолчал. – В ПНИ никто не станет с ними возиться. Там и своих достаточно. А если создать им условия, они оживут. Но мне, похоже, не оставляют выбора.

Опираясь обеими руками о кровати, в середине ряда неторопливо поднялась с пола низенькая старуха. На голове у нее светлел густой пух. Лицо у ба заметно разгладилось и посвежело, губы стали ярче. Глаза, уже не дымчатые, а сине-серые, совсем не стариковские, с любопытством осматривали Ольгу.

– Ваша? К ней иногда приходит женщина, называлась правнучкой.

– Моя племянница, – кивнула Ольга.

– Зина, – позвал Шевчук, и бабка живенько обернулась на голос, нашла его взгляд и улыбнулась. Ольга едва слышно ахнула: на голых дёснах старухи сверху появилась белая полоса, а снизу торчали вполне полноценные зубы высотой примерно в половину обычных.

– Поговорите с ней, – предложил Шевчук и отвернулся: еще одна пациентка тянула его за руку. – Я занят, подожди, – строго сказал он, но та продолжала тянуть и заглядывала ему в лицо. – Поговорите, не бойтесь, – повторил он Ольге. – Смотрите, они меня не трогают. – В этот момент настойчивая пациентка дернула его особенно сильно, и он вынужден был ухватиться за блестящую спинку кровати. Ольга невольно улыбнулась. Потом вздохнула и сделала три шага в сторону ба. Теперь их разделяло не больше полутора метров.

– Ба, привет. Ты меня не помнишь, я Ольга. – Она не знала, что еще сказать.

– Представьте, что перед вами ребенок, – подсказал доктор. – Довольно маленький – может быть, год или около того.

– Я не могу.

– Хорошо, тогда посмотрите в глаза, улыбнитесь и попросите что-то простое.

Ольга неуверенно взглянула на него, с трудом подавив желание вгрызться в заусенец на большом пальце.

– Смелее, – ободряюще улыбнулся доктор. – У вас получится.

Цепляясь за его улыбку, как за страховочный трос, Ольга вдохнула поглубже и произнесла:

– Ба… Зина!

Старуха повернула голову.

– Зина. – Ольга растянула губы, надеясь, что выглядит приветливо, и помахала рукой.

Старуха заулыбалась в ответ, белели ростки зубов посреди влажного рта. Ольга запретила себе отворачиваться.

– Ба… Зина, дай мне… – Она огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. – Дай мне стакан, – указала она на пластиковый одноразовый стаканчик на тумбочке за спиной у старухи.

Дверь отворилась и впустила медсестру, но доктор жестом приказал ей остановиться, и та замерла на пороге.

Ба проследила взглядом за Ольгиной рукой, не очень ловко повернулась, обхватила стакан всеми пальцами – тот тихо захрустел и смялся, – снова неуклюже развернулась и мелкими шагами подошла к Ольге. Забирая стакан, Ольга коснулась ее руки. По тыльной стороне сухих бабкиных ладоней под россыпью пигментных пятен змеился, разветвляясь, сине-фиолетовый, жутковатый рельеф выпуклых вен.

– Спасибо, Зина! – старательно, как малышу, выговорила Ольга.

Старуха снова заулыбалась. Ольга услышала тихий, едва слышный вздох сбоку, будто доктор перевел дух.

– Молодец! – сказал доктор старухе. – Если хотите, можете побыть с ней еще. Мы никого не гоним.

Это последнее, чего Ольга хотела.

– А младенца вашего я, разумеется, возьму. Пусть подойдут к тому же входу, что и вы. Сейчас распоряжусь, чтобы их встретили. Стул, раскладушку и белье придется привезти из дома. – Он горько усмехнулся. – Не из-за вас, не подумайте. Можете писать что угодно.

Он резко повернулся, быстро пересек палату своими несоразмерными шагами, и спина его скрылась за дверью.

Ольга вдруг почувствовала себя брошенной, оставленной один на один со своими страхами. Она готова была побежать за ним, но не смогла придумать повода и еще несколько минут видела в воздухе его неулыбку.