Шум улицы заглушал мысли. Ольга обошла здание с противоположной стороны, вошла в подъезд мэрии. Охранник долго держал ее у рамки, все изучал удостоверение, но торопиться навстречу своей сомнительной судьбе Ольге и не хотелось. Она поднялась по центральной лестнице, устланной темно-красной с золотым ковровой дорожкой, без остатка пожиравшей звук ее маленьких шагов. Ступеней в лестнице оказалось ровно сорок четыре, а от начала коридора до двери в приемную висели пять стенных светильников, последний – уже напротив входа. Ольга была уверена, что ее заставят ждать, но помощник сразу же махнул на закрытую дверь Костиного кабинета, и Ольга помедлила на пороге, чтобы сделать глубокий вдох. Она впервые входила в этот кабинет после увольнения Сергея Серафимовича с поста главного редактора.

Если бы Костя жил в Союзе, он был бы комсомольским лидером, а потом продвинулся по партийной линии. Впервые круглого, как мамочкина сдоба, шустрого активиста Ольга увидела в начале нулевых на встрече жителей с представителями администрации. На скучную сходку Ольгу отправил Сергей Серафимович, и она не ждала ничего интересного, сидела у стеночки и сонно следила за ходом многословных, бестолковых препирательств. Обсуждали снос летнего кафе в городском парке – шумного, грязного, с драками и женскими визгами заведения, которое открывалось каждый год накануне майских праздников. Снести решили единодушно, но жители никак не могли договориться, чего же им попросить у администрации взамен. Ольга мысленно потешалась над наивными пенсионерами, отчего-то уверенными, что им что-то полагается взамен. У самой сцены на стульчике сидел парниша примерно Ольгиных лет в костюме и при галстуке и записывал все в толстый ежедневник формата А5. Когда кругляш поднимал голову от своего блокнота, лицо его лоснилось от желтого света со сцены и выглядело не то чтобы честным, скорее честноватым.

Сначала Ольга заподозрила в нем конкурента. Времена были странные, газеты и журналы появлялись словно из-под земли чуть ли не каждый день, а через несколько выпусков так же бесследно исчезали. Ольга, которую завораживало это брожение умов и капиталов, присмотрелась к конкуренту внимательнее. Едва лишь поток идей в зале истощался, он приподнимался над стулом и выкрикивал с места что-то вроде: «А вот лодочную станцию сколько лет обещают!» или «Построят летнюю эстраду – хоть будет куда сходить!» В зале снова начиналось жужжание, лагерь за лодочную станцию немедленно ожесточался против лагеря за летнюю эстраду, в тылы к обоим заходили любители спорта с требованием баскетбольных колец, а парниша все черкал и черкал в свой блокнот. Когда обсуждение зашло на пятый круг, представители администрации недобро посмотрели в сторону молодого человека, и один из них, советник мэра по городскому хозяйству, шагнул со сцены и, взяв его под локоток, вывел из зала. Встреча закончилась через десять минут. Весь список объектов, которые жители успели попросить за встречу, составил не меньше двадцати позиций, но ни одна не набрала достаточно голосов.

Кафе снесли в начале мая, между праздниками, мусор вывезли, ближайшие деревья опутали красно-белыми шуршащими ленточками, а к концу месяца подъехала строительная техника и выковыряла на месте кафе котлован. Из статьи в свежем номере Ольга узнала, что жители проголосовали за замену летнего рассадника антисанитарии капитальным зданием с баром, банкетным залом и туалетами. Подписана эта клюква была фамилией Свидригайлов. Все сотрудники редакции использовали ее в подобных случаях, чтобы не марать свое честное имя. Ольга распахнула дверь в кабинет главного и потребовала объяснений. Жители, как все нормальные люди, хотели детских площадок. Дорожек, чтобы не спотыкаться о корни. В парке аттракционов по соседству хотели заменить качели-карусели, что были старше не только Ольги, но и самого Сергея Серафимовича. Лодочную станцию и эстраду, наконец, хотели жители! «Я была там, Сергей Серафимович! – возмущалась она. – И не я одна! Что скажут те двадцать восемь человек, которые просидели два часа, когда прочтут сегодня этот бред?» Отмахнуться от Ольги у главреда не вышло, пришлось выставить ее из кабинета.

В ближайшую среду в воспитательных целях он взял Ольгу на планерку в мэрию, но приказал сидеть тихо и голоса не подавать, просто слушать. Там она увидела Костю во второй раз. Все так же в костюмчике и при галстуке нахальный выскочка, жонглируя указкой перед большим планом парка, рассказывал о сроках начала и окончания работ по строительству кафе. Упомянул о новых качелях с каруселями, отчитался о скамейках для летней эстрады, которые заказали местным мастерам, чтобы поддержать своих. Под конец с улыбкой предложил бронировать в кафе «Олимп» столики на Новый год. «Вам, – улыбнулся Костя мэру и его ближайшим замам, – мы, разумеется, предоставим лучшие места у самой сцены». «Далеко пойдет», – хмыкнул сбоку Сергей Серафимович.

Планерка закончилась, но люди не расходились: к мэру встала очередь подписать документы, а Ольга все сидела в стороне и рассматривала публику. «Привет, – услышала она над головой. – Присяду? Я Костя, видел тебя тогда на встрече. Неплохо, да?» Он кивнул на план парка, все еще висевший на доске. «Нет, плохо, – огрызнулась Ольга. – Обманывать всегда плохо. Нашли кому врать – бабкам? А кстати, ты вообще кто такой?» «Да брось, – ответил он и наклонился стряхнуть что-то со штанины своих синих с отливом брюк. – Построим кафе, будет и парк. А так бы они вообще ничего не получили, осталась бы та шарага с алкашами и блядями – что, лучше было бы? Сами денег заработаем, и жителям хорошо». Ольга недоверчиво хмыкнула.

С тех пор они стали встречаться чаще, то на одном мероприятии, то на другом. Симпатичная журналистка не была Косте ни подругой, ни, чего доброго, любовницей, отношения у них сложились сугубо деловые, но поздравить Ольгу с назначением на должность заместителя главного редактора Костя не забыл. Сообщал он ей и о своих успехах. Не то чтобы хвастался – так, упоминал. Из конторы «Машмехстроя», которую Ольга когда-то драила, чтобы прокормить себя и младенца, Костя быстро перескочил в офис компании в центре города. «Олимп» построили, а вот с парком начались проблемы. Новые карусели так и не привезли: фирма-поставщик очень вовремя разорилась. На детской площадке сэкономили и вместо прочной пластиковой поставили деревянную, в виде терема. Вскоре несколько детей занозилось о горку так, что щепки вытягивали в травмпункте. Тогда площадку закрыли, и прошли годы, прежде чем город, уже за свой счет, поменял ее на нормальную. Для летней эстрады привезли скамейки, сгрузили, но даже не расставили. На этой куче и под ней пили алкаши, летом спали бомжи, куролесили подростки. Ольга переживала профессиональный кризис, а Костю обуревала жажда общественной жизни: для начала он организовал молодежное движение среди рабочих завода. Они проводили товарищеские матчи по футболу, устраивали вместе со школьниками какую-то активную игру наподобие советской «Зарницы», светились на городских мероприятиях.

Потом Костя вступил в партию «Ядро России» и стал кататься на съезды. Сдружился с сыном владельца завода, которого отец вводил в дела, в связи с чем золотой мальчик оказался в одном с Константином офисе. Молодой фабрикант Миша Ворожеев, вернувшийся по воле отца на малую родину из Англий и Франций, взялся бунтовать. Гонял ночью по центру города пьяный или под веществами, устраивал прыжки с моста в реку Жёлчь: кто первый доплывет до берега, тому обещал отдать единственный в городе ярко-канареечный «порше». Но оказался и сам не промах и в честной борьбе оставил конкурентов позади, а «порше» при себе. В стылом начале апреля вода в Жёлчи была далеко не парная, повезло, что выплыли все. Потом перешел к разврату: подкатил на своей тачке к швейному колледжу, насажал студенток якобы покататься, а сам отвез к себе в резиденцию и предложил дружкам выбрать игрушку по вкусу. А однажды на Мишу разозлился даже Чудный: той ночью Ворожеев, пьяный, с полной машиной друзей и девок, под грохот музыки вкатил на старое кладбище, называемое в городе «Калечкой» за то, что с незапамятных времен на нем хоронили всех покалеченных и убитых на каменоломнях. Въехать въехал, а вот с выездом возникли проблемы: «порше», до сих пор послушный, казалось, даже не руке – одной мысли водителя, двинул вопреки его воле мимо ворот в широкий металлический столб, обложенный чудновским кофейно-медовым песчаником. Будь скорость побольше, «порше» непременно не только самоубился бы, но перевез через Стикс и всю честную компанию.

Казалось бы, обретя такого друга, Константин просто обязан был засветиться с ним в каком-нибудь бесчинстве и подмочить себе репутацию. Его даже регулярно видели где-то неподалеку, но в последний момент он всегда исчезал, и веселье заканчивалось без него. Он был на мосту – но не нырял. В машины, что ночами будили своим ревом жителей центра, как будто даже садился, но при этом ни разу не был замечен выходящим из них или, хуже того, выпадающим. Ни одна из девиц швейного колледжа не имела к нему претензий, хотя все они утверждали, что он тоже был среди гостей Ворожеевской резиденции. Что касается кладбища, то одни видели Костю в «порше» с остальными – он якобы сидел рядом и подпевал пьяным голосом неистовым песням, – другие настаивали, что он пошел домой, сказавшись больным. Сам же Ворожеев набрал Костин номер, едва лишь вылез из помятой машины, и друг примчался посреди ночи и забрал его с погоста.

К тридцати годам Костя ушел из бизнеса в мэрию и сразу возглавил административно-хозяйственный отдел. Сработался с мэром Кушнером, что было не так уж просто. Партийную карьеру тоже не бросил, все заманивал в Чудный на съезды местные отделения «Ядра России», сам ездил делегатом в столицу. Примелькался и в Чудном, и в области, и, когда Кушнера нашли в кабинете уткнувшимся лицом в стол, никого не удивило, что Костя выдвинул свою кандидатуру. Областное руководство его поддержало. На выборах было у него всего два соперника, обоих в Чудном знали, ни для одного поражение не подразумевало трагических последствий. Однако первый, интеллигент и философ, отвечавший до тех пор в мэрии за образование, буквально через пару лет спился до смерти, и имя его постепенно выветрилось из памяти горожан, да так, что спроси кого: «Помните ли, был такой Геннадий Павлович Ткач?» – посмотрели бы с недоумением, покрутили головой. Второй же, бывший фермер, бизнесмен от сельского хозяйства, в те же примерно сроки разорился, обнищал и уехал из Чудного невесть куда, больше о нем и не слышали. А других желающих тягаться с Костей за прошедшие годы так и не нашлось.

Был он по-прежнему кругл, розовощек, энергичен. С людьми общался всегда внимательно, вдумчиво, искал подход, хотя мог бы и просто приказывать. Оставался все так же близок с Мишей Ворожеевым, теперь уже остепенившимся владельцем «Машмехстроя»: даже стал крестным отцом его первенца. А тот – Костиного. В жены друзья взяли девиц неместных, чужих. Чудный потолкался вокруг первые пару лет, пытался заглядывать в окна или через забор, но видно было плохо – так и отступился.

На стене позади кресла Константина Аркадьевича («Ну что ты, Оль, мы же сто лет знакомы») искусною рукою неизвестного умельца был выложен из каменной мозаики герб города Чудный. Под скрещенными на желто-зеленом, как вода в Жёлчи, фоне киркой и молотом, символизирующими источник процветания города, сидела лицом к окну Огненная кошка – мифический зверь, дитя каменоломен.

Сидела она так уж не первый век: мэрия занимала старинный особняк, до того принадлежавший промышленнику Скордяеву, повелевшему украсить гербом самую парадную залу своего дома. Камней для мозаики он распорядился набирать исключительно в собственных каменоломнях. Несколько лет составляли разноцветную коллекцию. Приглашенный умелец разметил стену, но, опробовав клеящий состав, остался недоволен и взялся делать свой. Несколько недель он шастал по городу, видели его то на Меховой слободке, то в дебрях торговых рядов, то шушукающимся на задворках аж даже с самим Выреем. Дело не двигалось, заказчик серчал, подозревая, что художник специально набивает себе цену. Однако рано или поздно состав был готов и герб наконец выложен. По такому случаю Скордяев устроил торжественный бал, а после на целый день оставил свободный проход в залу для всех желающих. Сам же умелец вместе со всеми секретами сгинул как не бывало на следующий же день после окончания работы. Говорили разное: и что Скордяев его прогнал, не заплатив, и что, наоборот, художник вдобавок к своим деньгам прихватил кой-чего лишнего из богатого дома, но с тех пор никто ни разу его в Чудном не видал.

После революции новая власть перелицовывала внутреннее убранство дома на свой лад. Решила сколоть и мозаику, а вместо герба города выложить на стене серп и молот. Но как ни сбивали панно, как ни отколупывали – ничего не выходило. Вредная кошка соглашалась отломиться только вместе со стеной толщиной в полметра, но таких планов у новой власти не было. Плюнули тогда и решили просто заштукатурить узор, а поверху нарисовать свое. Несколько дней трудились: замазывали, выравнивали, сушили, наносили основу. Наконец расписали стену золотым и алым, полюбовались и ушли отдыхать. Утром вся свежая штукатурка комьями валялась на полу, будто кошка, проснувшись, встряхнула огненной своей шкурой, потянулась, да и уселась обратно поглядывать на суету опаловым глазом.

Теперь она свысока хитро смотрела на Ольгу, будто знала нечто важное и раздумывала, делиться ли секретами.

На столе перед Костей лежал свежий номер «Чудных вестей», раскрытый на развороте с интервью Шевчука. Голубым маркером помощник выделил для мэра Ольгино заключение сразу под комментарием Павла Дмитриевича о переселении пациентов в ПНИ: «Поскольку администрация Чудного теперь задействована в решении этого сложного вопроса, больнице не придется больше беспокоить родственников необычных пациентов. Справиться с горем от потери близкого – непростая задача, и вмешательство в жизнь людей в этот период должно быть исключительно поддерживающим и максимально корректным. До тех пор пока медицинская наука не сможет уверенно объяснить феномен, с которым мы столкнулись, родственникам, да и всем жителям, необходимо обеспечить безопасность – ментальную и физическую».

– Да, ну и ситуация. – Константин Аркадьевич потыкал в полосу пухлым указательным пальцем. – Но ты, как всегда, на высоте. Все по полочкам. – Он свернул газету пополам и швырнул ее на край огромного стола цвета мореного дуба. – Присядь.

Ольга опустилась в глубокое мягкое кресло.

– Ты же сейчас исполняющая обязанности, правильно помню?

Оба они прекрасно знали, что помнит он правильно.

– Ну, судя по всему, справляешься, – кивнул Костя на газету. – Думаю, можно будет тебя утвердить. – Он потер сдобные ладони. – У меня тут есть одно дельце, там как раз нужно что-то типа такой же вот статьи. – Он покрутил в воздухе кистью руки. – «Э-нер-ги-я».

Ольгино сердце заколотилось в горле. Надеяться, что Костя не заметил ее в темном гостиничном коридоре, было глупо. Сейчас она узнает, какое ей уготовано наказание.

Но Костя не торопился продолжать.

– «Энергия»? – хрипло переспросила Ольга, когда молчать уже стало совсем невыносимо.

– Да, Оль. – Мэр покивал головой, по честноватому лицу пробежала тень. – Ты же сама видела.

– Что видела? – прошептала Ольга, оттягивая момент.

– С тобой все нормально? – Костя прищурился на нее со своего места. – Ты какая-то совсем белая. – Ольга кивнула, с трудом сглотнув. – А, ну ладно. Старая база, полуразрушенные корпуса, только главный еще в более-менее приличном состоянии. И при этом – за-бор. Местные жалуются, что к реке из-за него не подойти. Ладно бы, как раньше, здравница была, люди бы ездили, отдыхали, а сейчас притон получается. Нумера эти…

Сухое горло свело, и Ольга закашлялась, ее кашель подхватил хриплый полицейский громкоговоритель где-то на улице:

– Водитель автомобиля «Хёндай» с госномером ка-эр-а пятьсот двадцать восемь, перепаркуйте ваш автомобиль, он портит облик города!

Ольгино сердце стукнулось в горле, в ушах – и замерло.

Костя вытянул короткую шею в сторону окна:

– Что у них там происходит? Ну да ладно, – махнул он. – Помнишь, как было? В нашем детстве? – Он возвел глаза к потолочным панелям, тоже дубовым. – Санаторий для рабочих, ездили семьями, процедуры там, ванны с минералкой, пещеры эти, как их, со-ля-ные. Грязи! А теперь руины. В общем, Миша предложил восстановить. Хорошая идея. Санаторий же когда-то «Машмехстрою» принадлежал. Что там случилось у них с Кушнером, никто уже и не вспомнит, но в итоге ни санатория людям, ни-че-го. В общем, нужно всколыхнуть общественность. Чтобы ясно стало: старая «Энергия» свое отжила, пора менять.

Костя помолчал, откинулся на спинку, мечтательно возвел глаза к потолку:

– Там места-то какие, ты же знаешь! Леса эти сосновые, грибов уйма, зверье бродит. Заводь на Жёлчи – рыбалка, катамараны, пляж. Сказка, а не места. Воздух! Со всей страны приезжали, лечились, селились здесь. Сама знаешь. А мы все за-пус-ти-ли. – Костя уронил голову на грудь. – В общем, посыл, я думаю, понятен. – Он воспрянул и деловито переложил какие-то бумаги с одной стороны стола на другую. – Я тебе еще могу наговорить, если нужно, но ты опытная, обидишься, что я с тобой как с ребенком. Меня не упоминай, разумеется. Если Миша нужен, сообщи вон Саше. – Он кивнул на дверь в приемную. – Все организуем. Расскажет, что завод может сделать. Да, и не затягивай особо. Какое сегодня?.. – Он включил смартфон. – Ага, так. За недельку сделаешь? Чтобы до майских успеть?

– К-конечно, сделаю. – Из Ольгиной груди рвались истеричные, неуместные смешки. – И… и это все?

– Водитель автомобиля «Хёндай»! С госномером ка-эр-а пятьсот двадцать восемь! Немедленно подойдите к вашему автомобилю!

– Да что с тобой, Оль? Ты какая-то странная.

– Константин Аркадьевич, – срывающимся голосом сказала Ольга. – Это мне орут. Это мой «хёндай». Взяла сегодня заправить…

Мэр посмотрел на нее и прыснул.

– Ольга, – пробормотал он сквозь смех, – ну ты даешь! Вот сколько тебя знаю, не соскучишься с тобой.

Ольга, истощенная ожиданием неминуемой кары за свой длинный любопытный нос, тоже мелко захихикала.

– Ладно, беги-беги, – наконец отсмеялся мэр. – Через недельку жду.

– Поняла, Константин Аркадьевич, все сделаю. – Едва ли не застонав от облегчения, Ольга выбралась из кресла, схватила сумку и бросилась спасать свою «пони».