Бодя сдерживался изо всех сил, пока его наконец не оставили в покое. Чтобы не выдать себя с потрохами, он отвлекался, спустившись на второй ярус и размышляя об открывшихся неприятных обстоятельствах. На поверхности Потока он старался ничем не отличаться от обычного Боди: вернул на место швабру, был любезен и даже нашел в себе силы поглумиться, когда Сергей Викторович снова попытался подловить его хитрым вопросом о сомнениях в бессмертии. На деле же Везунчику было совсем не смешно. Оставшись в одиночестве, Бодя упал на кровать и вцепился в подушку зубами, издав приглушенный утробный стон. Непривычного к боли, его жгли раскаленной спицей внутри левой руки. Мысли рассыпались, как булавки по полу. Он перевернулся раз, другой, мучительно выискивая положение, которое облегчит боль, наконец положил несчастную руку на грудь и стал потирать ее, успокаивая. Немного погодя чуть отпустило. По поверхности Потока, занимая сразу два верхних яруса, оттеснив все остальное в глубину, текла боль. Глубоко дыша и непрестанно поглаживая больную руку, Бодя смог поднырнуть ниже и там постарался спокойно обдумать новые вводные. По всему выходило, что бессмертие становится зыбким, почти прозрачным, на глазах превращаясь из поддерживающей ньютоновской жидкости в водянистую струйку, все ближе спускавшуюся к темному дну. А ярус, на котором тек страх, наоборот, расширился, стал едким на вкус, заструился уверенно. Боль, никогда раньше не беспокоившая Везунчика, поломала всю очередность, весь гармоничный строй Потока, принесла новые тревоги. Бодя боялся прыжка с Плотины, но и не прыгнуть не мог: слишком многое в этот раз оказалось подвязано на чертово шоу. Положение его было близко к безвыходному. Если он когда и бывал в таком, то очень давно, до бессмертия, практически в другой жизни. Да и бывал ли? Многое из той жизни позабылось намертво.

Когда Бодю впервые сбила машина, он еще, конечно, не подозревал, что бессмертен. Осознание собственной избранности пришло позднее, через несколько раз, через несколько чрезвычайно опасных раз, каждый из которых мог бы убить любого, мог бы и его, но не убил. Он помнил, как взметнулась, подпрыгнула земля, вместе с ней подпрыгнула автобусная остановка с железной лавкой под прозрачной пластиковой крышей, светофор перевернулся вверх тормашками, как и россыпь черных галок на верхушках сосен, но боли не почувствовал, только толчок. И еще один, когда приземлился. К нему бежали люди, они думали, он погиб. Но Богдан пошевелился, повернул голову – и ему приказали лежать, пока не приедет скорая. Бережно, словно шифоновую выкройку, его уложили на каталку. Врач в приемном отделении осмотрел молодого человека, но не нашел и пары ссадин. «Везунчик», – сказал он, подписывая справку. Справку дрожащей рукой взяла бабушка. Другой рукой она непрерывно ощупывала Богдана. Так его и стали звать – Везунчик Бодя или просто Везунчик.

Неприятности продолжали случаться: однажды сопливой весной он решил срезать дорогу и ушел под рыхлый лед, все еще сковывающий поверхность Жёлчи. Там его немедленно подхватило шустрое течение. Шансов выбраться не было, но Бодя об этом не думал: просто поплыл, смотря на мутно-желтую корку, отделявшую его от мира. Вскоре Бодя стал задыхаться, терпеть уже не было мочи, и тут Везунчик заметил, что в одном месте под лед просачивается куда больше света, чем вокруг. Он ткнул рукой в центр сияющего пятна – и рука вышла на поверхность, а за ней и весь он.

Только после этого, замешанное на страхе и панике детских воспоминаний, в Боде стало вызревать неповоротливое тесто подозрений. Пузырями всплывали к его поверхности страшные сны, годы, проведенные под кроватью, «наказание», «дурачок» и «искупление», его собственные молитвы вслух («уходи, уходи, уходи») и молча (внутричерепной ритмичный трепет мольбы). Идея зрела в нем, как плод в матке, но не с кем было поделиться, обсудить, и он с новой силой почувствовал пустоту вокруг, вакуум, давно знакомый по сотням прожитых дней, но теперь обретший имя: одиночество. В одиночестве и вызрел наконец-то на поверхности теста самый крупный и надутый пузырь – вызрел и лопнул, в одночасье выплюнув ему в голову слово «бессмертие».

Теперь предстояло проверить эту догадку – но как проверить, как протестировать бессмертие? Страшные рожи, смотревшие на него из батареи, из ковровых и обойных узоров, из темноты – отовсюду, даже из собственных снов, особенно из снов, – сливавшиеся в одну, неизбежную, ухмыляющуюся: «Проверить? Ну проверь, проверь…» Тело его покрывалось чем-то липким от ее ухмылки, особенно ступни, а от липких ступней он впадал в панику, его передергивало, он обхватывал себя за плечи, тер, стирая слизь, и злился, злился, злился на возврат в детство, в его негостеприимные объятия, от которых, он думал, теперь уж избавился навсегда. Снова жить так он не мог. К тому же под кровать он давно не помещался.

Но он сопротивлялся как умел, он оглядывался вокруг, прогонял рожу, зная теперь, что она морок, видел знакомые лица, людные улицы, вдыхал воздух, наполненный густой тканевой пылью – то шерстяной, то шелковой или хлопковой, – в перерывах пил чай с пирогами и бутербродами, вечерами смотрел с бабушкой кино по телеку или гулял, если была погода, и чувствовал, с облегчением вздыхая, что он уж вырос и сам может это контролировать. И пока он переносил дату тестирования собственной живучести с одного вторника на другой (обе неудавшиеся смерти произошли с ним во вторник), жизнь сама подбросила ему проверку. Задумавшись, шел он с работы вдоль кофейно-бежевого фасада одного из домов и не заметил ограждений и крана с люлькой, в которой на высоте пятого этажа поправлял облицовку молодой рабочий. Боде закричали, когда он шагнул в проем между пустотелыми временными ограждениями, выставленными на тротуаре, но Бодя успел уже пройти за них и сделать шаг, другой, третий. Люлька рухнула прямо туда, где через секунду должна была оказаться Бодина голова, да и весь Везунчик целиком. Один из ее прутьев прошелся по его ноге и оставил на брючине широкую прореху с лохматыми краями. На мгновение настала тишина. Бодя оглядел обломки люльки, неестественно вывернутую голову несчастного парня. Волной нахлынул привычный городской шум, кто-то вскрикнул. Везунчик же, едва избежав неотвратимой гибели, поднял взгляд, вытянул руку и скорым шагом направился через тротуар к дороге, по которой тяжело и плавно подъезжал, нацеливаясь на ближайшую остановку, неповоротливый автобус.

Везунчик шагнул на проезжую часть так удачно, что стойка автобусной кабины пришлась ему аккурат в лоб. Его отбросило, казалось, прямо под автобусное колесо, на деле же он попал в щель между колесом и бордюром. Когда автобус замер, едва не завалившись на бок от резкого торможения, Бодя выбрался, поднялся на тротуар, твердо встал на ноги, вскинул обе руки вверх и триумфально возопил: «Я бессмертен!»

И навалилась, оглушила, потащила за собой новая жизнь – яркая, как снег на солнце. Уверовав – и не без оснований – в свою избранность, Бодя лишился последних страхов. Чего бояться, если ты бессмертен? Прочь, страшные рожи, отныне вы можете пугать только друг друга! Долой дурные сны, где в очереди перед жуткой дверью ночь за ночью сидел маленький мальчик в ожидании непоправимого. Никто не вытащит Богдана из-под кровати, не отнимет у него руки или ноги, не вымажет ступни в липком. Бодя сплюнул, избавляясь от металлического привкуса, улетучилось пульсирующее уханье в ушах. Теперь он стал хозяином своей жизни.

Поначалу он проверял свое бессмертие чуть ли не каждый день. Бросался под машины, нырял под лед, прыгал с крыш – использовал любые доступные способы. О нем прознали: он стал выживать на спор. Простаков, что ждали его погибели, было достаточно, чтобы Бодя на ставках зарабатывал столько, сколько никакой закройщик никогда не получит. К деньгам привыкал долго: всю жизнь за него платили другие. Даже если деньги были его собственные, распоряжалась ими бабушка. Теперь Бодя съехал от нее в старую родительскую квартиру. Первую выручку он разбазарил быстрее, чем получил: всемогущих бумажек на все сразу не хватило. Разочарованный, он вышел из магазина, оставив на прилавках большую часть того, что хотел взять. Пара дней ушла у него на осмысление цен и количества, и тут Бодю выручила любовь к цифрам: их он понимал куда лучше, чем людей. В следующий же раз ставки в споре на прыжок с шестиэтажки подросли, и меньше чем на пятисотку Бодя уже не соглашался.

На уровне, где раньше струился страх, теперь Бодю щекотал, подзуживал кураж. Последний, необратимый шаг, вгоняющий самоубийц в запоздалую панику, вызывал в Боде подъем и эйфорию. Падения с крыш приносили ему максимум наслаждения. Будь у него крылья, он бы взлетал. Эйфория клокотала внутри все секунды полета. От удара о землю она стихала – и это было единственным последствием. Настроения оно Боде не портило.

Довольно быстро вокруг Везунчика сложилось целое сообщество. Слухи о бессмертии притягивали в Чудный игроков всех мастей: виданное ли дело, чтобы человек выживал подо льдом, безнаказанно сбивал автомобили или приземлялся невредимым, пролетев шесть этажей? Выше зданий в Чудном не было. Осторожничая, зрители не сразу хотели делать ставки, но Бодя быстро просек эти хитрости, и вскоре адрес и время действа сообщались только в обмен на деньги. Завидев на краю Бодю, замершего перед последним шагом, толпа спорщиков, разбавленная редкими зеваками, случайно оказавшимися в нужный час в нужном месте, издавала общий вдох возбужденного ужаса. Это простосердечное человечье дуновение умножало эйфорию, вносило в нее нотки триумфа, позволяло насладиться избранностью. Ликование! Шаг!

Некоторое время он оставался лежать – и если падал с высоты, и если его отбрасывала на полном ходу машина. Он делал это специально. Слушал. Машина истошно визжала тормозами, после наступала тишина, в тишине, замерев, ждала толпа зрителей. Бодя лежал до коллективного выдоха. Выдох означал, что зрители поверили в его гибель. Что-то вроде: «так я и думал», или «все же помер, дурак», или «по-другому и не бывает». Лишь заслышав выдох, Бодя мягко, плавно шевелился, перекатывался на спину или на живот, легко садился и потягивался, смакуя чужое изумление.

Бессмертие стало его освобождением от страха, и, только освободившись, он увидел, какой вокруг прекрасный мир. Он захотел исследовать этот мир, он строил планы. В планах составлял список стран, в которые он непременно съездит, или перечислял музыкальные инструменты, которые освоит. Он купил себе холсты и краски. Планы он вел мысленно и на бумажках, бумажки с планами летали вокруг, как детские самолетики с каракулями на крыльях. Но к планам своим он никогда больше не возвращался, даже если записывал их – особенно если записывал, – как будто бы, записанные, они тут же исполнялись. Зато дни его все больше походили один на другой – тем более после появления Сергея Викторовича.

Сергей Викторович сказал: «Надеюсь, Богдан, у меня получится изменить вашу жизнь к лучшему». Бодя хмыкнул. Лучшее, самое лучшее, что только могло случиться, лучшее до невероятия с ним уже произошло. Тщетные потуги какого-то самозванца на этом фоне были смешны и нелепы. У Боди было теперь все, о чем он только мог мечтать. Бессмертие, как магнит, притянуло деньги, славу, внимание. Прежде одинокий, теперь он мог выбирать, с кем провести день и даже ночь. С ним хотели дружить наперебой, его приглашали и угощали, хотя Бодя предпочитал платить из своих. Ему было приятно небрежно достать из кармана бумажник, выудить оттуда хрусткие и одновременно будто бы слегка масляные купюры и не взять сдачу. Снисходительно кивнуть какой-нибудь красотке, что конкурировала за его внимание с другими дамами, – и она шла за ним куда угодно. Женщины – они тоже любили деньги, а еще любили водить тонкими пальцами по шрамам на его теле и задавать вопросы.

Шрамы появились не сразу. Первый Бодя пропустил: он возник сзади на голени, и Бодя потом уж так и не смог определить, после какого раза. Шрамы никогда не болели, и, не возьми Бодя за правило рассматривать себя, о существовании многих он бы и не догадывался. Строго говоря, до появления Сергея Викторовича шрамы оставались мелкими, короткими, хоть и выпуклыми: шрамы и шрамы, как у миллионов людей, переживших детство.

Сергей Викторович теперь все организовывал: Бодя мог больше не переживать за зевак-безбилетников, за съемки без разрешения, за выбор подходящей незапертой крыши, он даже одежду для шоу – и ту больше не выбирал. Везунчику только и оставалось раз за разом выживать в безнадежных ситуациях и быть звездой – что он с радостью и делал. Перво-наперво Сергей Викторович урезал частоту Бодиных «гастролей». Чудеса не должны стать обыденностью, а если каждый день предъявлять публике бессмертие, она решит, что оно не стоит ее внимания. Бодя выступал не чаще раза в месяц, а потом и вовсе раз в квартал. Сергею Викторовичу и это не нравилось, он настаивал на шоу раз в полгода. Билеты продавались заранее, ставки принимал теперь не Везунчик и даже не Сергей Викторович, а несколько доверенных букмекеров, которые по договору перечисляли продюсеру существенную часть прибыли. За съемки тоже полагалось вносить плату, а после перешли к продаже прав на трансляцию.

Как поразить публику, они теперь решали вместе. Поздним утром, когда Бодя наконец продирал глаза, Сергей Викторович садился на стул напротив кровати, откидывал полы светлого своего плаща – экстравагантность в нарядах была его слабостью – и произносил: «Что ж! Чем мы удивим всех на этот раз?» Обоим не нравилось повторяться, но, как они ни выкручивались, способов было не так много. Перво-наперво отказались от тех, которые вслепую вовлекали других участников. Теперь если Бодю и сбивала машина, то за рулем сидел не случайный терпила, которого после увозили с инфарктом, а специально подготовленный водитель. Иногда обсуждения шли медленно, день за днем. Дотошный продюсер лез в каждую мелочь, планировал время прибытия минута в минуту, вид транспорта, наряд, свиту: настоящая звезда не передвигается одна. Непременно обговаривали суммы: сколько выручили за билеты, какая прибыль с тотализатора, что потратили на организацию. После обсуждений Сергей Викторович уходил, и колесики вертелись, проект двигался, денежка капала. Бодя лишь прибывал в назначенный час в назначенное место и творил свою магию. Жизнь, к Бодиному удивлению, действительно стала лучше, хотя, казалось, лучше не бывает.

Только теперь у Везунчика появилось время задуматься, почему же именно ему выпало счастье стать бессмертным. «Ну конечно! – фыркнул кто-то у него внутри. – А кому же еще, если не тебе!» Бодя привстал с кровати и оглядел комнату – настолько явственно услышал этот внутренний голос. Но он был один, и даже соседский кот не забежал проведать его этим вечером.

В целом Бодя согласился с голосом, однако ему казалось важным разобраться, обосновать самому себе это очевидное утверждение. Рассматривая бежевую побелку на потолке, Бодя вспоминал годы, проведенные под кроватью в маринаде острого уксусного страха, и все больше убеждался, что он попросту выстрадал это право. На некоторое время это его удовлетворило, однако вскоре, когда он продвинулся в своих размышлениях несколько дальше, он понял: страдальцев много. Вот взять, например, преподавательницу математики из колледжа, годами ходившую с желтым лицом от какой-то болезни, кажется, печени. Она все же умерла потом. И Бодя даже хотел пойти к ней на похороны, но бабушка строго-настрого ему запретила и грозила запереть дома. Еще была однокурсница, которая зимой не удержалась на накатанном льду и упала навзничь. Ее привели в чувство, и она вроде встала и пошла, как все, однако через пару дней впала в кому и с тех пор так и лежит: не человек и не растение. Страдает ли она? Сложно сказать, Бодя не взялся бы решать, но вот ее семья – семья точно страдает. Бодя сам видел мать, она приходила в колледж за документами. Конечно, страдания страданиям рознь, и Бодины страдания вряд ли кто-то переплюнул, однако, если бы награды давались только за страдания, награждали бы всех. Бессмертен же он один, и значит, дело не только в них, значит, есть еще что-то – что?

Поразмыслив, Бодя решил, что дело, вероятно, в том, что из всех страдающих людей именно он способен распорядиться бессмертием лучше других. В этой версии его устраивало все, кроме того, что он пока не понимал, как именно он должен им распорядиться. Некоторое время его преследовало чувство разочарования от собственной неспособности быстро и правильно ответить на такой важный вопрос. Однако вскоре он осознал, что и в этом тоже есть смысл. Бессмертие на то и бессмертие, чтобы было достаточно времени. Чтобы жизнь за жизнью понимать что-то новое и в итоге найти все ответы.

Бодя успокоился и даже позабыл на время о своих изысканиях. Они с Сергеем Викторовичем продолжали делать шоу. Хоть слава о бессмертном и распространилась далеко за пределы Чудного, находились новые недоверчивые люди. Они делали ставки на Бодину смерть и до последнего надеялись на печальный исход. Каждый раз, когда продюсер говорил ему, сколько людей поставили против него, Бодя злобно фыркал. Злился он потому, что считал: нельзя желать другому смерти. Для таких Бодя не жалел времени и усилий и каждый раз несколько минут имитировал собственную гибель – чтобы сначала поселить в их душах надежду, дать ей расцвести, окрасить их жизнь в розовый цвет. А после, немного выждав, с особым удовольствием стереть эту людоедскую надежду в порошок. Он испытывал удовлетворение от их разочарованных вздохов и криков – даже более сильное, чем то, что доставляли ему вопли противоположной стороны, ставившей на чудо, которое он призван был им явить.

Зрители на шоу обычно кричали ему «Жги!» или «Давай, Бодя!» или просто улюлюкали, но однажды кто-то заорал: «Мы в тебя верим, Бодя!» – и тут же посреди толпы растянулся широкий лист ватмана, и на нем алой краской было выведено: «Везунчик умирает последним!»

Бодя отработал это шоу, как десятки предыдущих. Оставшись один, он стал перекатывать в голове мысль про надежду. У одних, выходит, Бодя ее отнимал, а другие в него верили – может быть, в этом суть? Он, Бодя, способен управлять надеждами других, совершенно посторонних людей. Почти как священник из церкви, куда он иногда заходил вместе с бабушкой. Она после разговора с батюшкой всегда возвращалась какая-то… просветленная. Бодя вслушивался в их речи, хотя и не все понимал. Идею можно было свести к одному: тот, кто заслужит, получит все после смерти. Бабушку отчего-то это обнадеживало, но Боде этот план казался тупиковым. Неважно, что там после смерти, если весь ужас поджидает тебя до.

Надежда, которую дарил людям Бодя, была совершенно другого рода. Во-первых, ради нее не нужно было умирать – он ведь не умер. А во-вторых, она была невозможная, не подчинялась никаким законам бытия, противоречила житейской логике – в этом и была ее сила. Бодя дарил надежду тем, кому оставалось лишь верить в чудо. Тем, для кого все другие врата уже были закрыты. Присмотритесь – и войдите в последние, Бодя раз за разом выживает специально для вас. Если только вы не желаете ему смерти.

Бодя немедленно потребовал от Сергея Викторовича впредь писать на афишах не Бодя Везунчик, а Богдан Чудотворец. Люди приходят на его шоу не только для удовлетворения своих низменных инстинктов, то есть азарта или жажды зрелищ, – нет. Всегда должно быть место для отчаявшихся, для страждущих, для тех, быть может, кто сам стоял в шаге от края крыши.

Новые смыслы, открытые Бодей самостоятельно, без посторонней помощи и особенно без помощи продюсера, были как нельзя кстати. Незадолго до того от всей этой благополучной жизни Боде стало казаться, что его дар уже не совсем его и что он вовсе не главное действующее лицо, а лишь какая-то функция, от которой ума не требуется: знай себе делай, что умеешь, – и свободен. Как будто бы он снова был не сверхчеловеком, а бабулиным внуком, и его отправили в магазин со списком продуктов и горсткой денег под расчет. Кроме того, на его теле стали появляться крупные, заметные шрамы. Каждое новое шоу отныне оставляло на Везунчике свой несмываемый след. И хотя рубцы не причиняли Везунчику никакой боли или хотя бы неудобств, его злило, что продюсер отнесся к ним как к должному. А еще Сергей Викторович совсем не торопился менять его имя на афишах.

В Потоке заструился новый ярус – терпения и гнева, сначала слабый, потом окрепший, отъевший свое от концентрата счастья, всполохов смеха и кисельного края бессмертия. Собственного Бодиного бессмертия. Заслуженного бессмертия. Выстраданного бессмертия. Бессмертия-награды, отработанного Бодей заранее на много жизней вперед. Бессмертия-предназначения, которым Бодя теперь знал, как распорядиться.

Нельзя исключать, что в дальнейшем Везунчик мог бы учредить собственную церковь или даже войти в лоно одной из существующих, но однажды вечером он случайно попал на Перекрёсток.