На работу утром Ольга собиралась, как всегда, бегом, помедлила только у зеркала на внутренней дверце шкафа. Не для того чтобы как-то особенно всматриваться: зрительный контакт с самой собой дольше пяти секунд Ольга не выносила. Чуть задержишься – и кажется, что у тебя вот-вот случится гипертонический криз. Взгляды должны быть быстрые, бросками. Просто здесь, у зеркала, было идеальное место, чтобы согнать мысли в кучу и вспомнить, требуют ли сегодняшние встречи особой одежды. Под особой понималось что-то еще, кроме джинсов и водолазок, за любовь к которым шестнадцать лет назад в редакции Ольге дали прозвище Жопс. Дерзкая редакционная молодежь, которую Ольга сама же и взрастила себе на беду, окрестила ее Джобсом, а вот старая гвардия изо всех сил делала вид, что никак не может ни услышать, ни выговорить известную фамилию правильно, и постепенно все стали произносить ее исключительно на русский лад. Ольгу это злило и обижало, она боролась, но единственное, в чем преуспела, – это чтобы ее не называли так в глаза. В последние годы, когда Ольга поворачивалась к зеркалу кормой и, изогнувшись, оглядывала свою фигуру, она все яснее видела, что в прозвище было что-то пророческое.

Сегодня ничего важного не намечалось, но в первый момент Ольга зачем-то потянулась за парадной блузкой. Удивившись собственной руке, сжавшей полупрозрачную ткань, Ольга выхватила первую попавшуюся водолазку, натянула и выскочила за дверь.

Ольгина зарплата только в новой должности приблизилась к размерам гонораров, что платили ей за копирайтинг столичные заказчики. Конечно, над продающими текстами для сайтов и соцсетей приходилось иной раз поломать голову, но дома, сидя за столом и не совершая вылазок никуда, кроме интернета. В журналистику идут не за деньгами. Ольга поняла это после первого и оттого самого сильного своего профессионального кризиса.

В Чудном как раз построили банкетный зал «Олимп» – против воли жителей, – и Ольга чувствовала себя одновременно и обманутой, и обманувшей по одной и той же причине: она вела в редакции эту тему, и жители обращались к ней как к последней инстанции. И они, и сама Ольга долго верили, что администрация поступит если не по закону, то хоть по совести. Но все собрания, голосования и проекты оказались фикцией, нужной лишь затем, чтобы до поры отвлекать внимание. Ольге и без того непросто давалось не замечать всякое мировое несовершенство и ложь, а теперь стало и вовсе противно. Отчитается отдел благоустройства, что снег расчистил, а Ольге от дома до остановки не пройти из-за сугробов. Пообещают свет не отключать – а Ольга весь вечер со свечкой ходит.

Ни дня не обходилось без воспитательных бесед главреда с ней. С тех пор как Сергей Серафимович впервые увидел ее на пороге, он не жалел сил, чтобы сделать из нее настоящую журналистку. Рано или поздно, считал он, каждому придется пройти и через обман, и через несправедливость. Отрицал он и повсеместный умысел: «Думаешь, вокруг одни злодеи сидят? А они просто люди, понимаешь ли. У них семьи, дети, отчетность. Ну нет у города больше тракторов! И так все, что хоть как-то фурычат, на улицы выгнали – что теперь, тротуары из ладошек посыпать?» Потом, зная, как Ольга крутится в одиночку с малолетним Никиткой, перешел к материальной части: «Мэрия тебе зарплату платит. Можешь, конечно, против нее работать, но тогда и получать придется не здесь. Ты же парикмахеру платишь за то, что он стрижет так, как тебе надо?» Профессиональный журналист, считал Сергей Серафимович, должен уметь идти на компромиссы – если хочет иметь работу.

С компромиссами у Ольги отношения складывались непросто. Слишком уж тонким оказался однажды этот лед: не разобрать, где еще компромисс, а где уже предательство, где ты просто предугадываешь последствия, а где уже поздно что-то исправлять. «Что угодно, – думала ты с тех пор, – пусть потом случилось бы что угодно, только бы Иришка осталась жива». Но никакие сожаления ничего не изменят, и смотреть самой себе в глаза стало почти невыносимо.

В результате Ольга почувствовала себя в западне, из которой не находила выхода. Мечтала о собственной газете, где можно было бы публиковать правду без оглядки на мэрию и других чинуш. Там, к примеру, она написала бы, как в чудновскую больницу купили на государственные деньги аппарат МРТ. Теперь эта дорогая игрушка стояла нерасчехленная у стенки рядом со входом в конференц-зал и ею тыкали в нос всем комиссиям из области. А специалистов, способных на таком аппарате работать, в Чудном как не было, так и нет. Неудивительно, что полгорода лечится у знахарей – последователей Ермолки-козопаса, который первым стал снимать голыми руками похмелье и прочие хвори. А другая половина отказывается детей прививать, уповая на чистый воздух и якобы особый чудновский климат. Молодые специалисты тем временем уезжают от местных зарплат, а старых научить – пока обоснуют, да выделят бюджет, да решат, кому ехать на учебу. Просить денег на газету Ольга ходила даже к самому олигарху Чурилину. Пришлось схитрить: сказала, что хочет интервью. Когда же зашла речь о том, что городу, по ее мнению, нужна еще одна газета и желательно оппозиционная, давний друг мэра усмехнулся, сказал, что ему лично и одной достаточно, и под благовидным предлогом выпроводил ее вон.

Вот тогда Ольга впервые нашла подработку копирайтером. Сайты появлялись быстрее, чем грибы после дождя. Рунет жаждал текстов, их воровали, драли на части, перетасовывали. С заказчиками Ольге повезло: крупному рекламному агентству с западным капиталом нужны были добросовестные исполнители, умевшие сдавать работу в срок. С такими заключали договоры и сотрудничали вдолгую. Когда пришла первая зарплата, Ольга глазам не поверила: сумма в полтора раза превышала оклад в газете плюс ставку уборщицы в конторе завода – вечернюю смену матери-одиночки. От восторга и недосыпа она пару дней ходила как сомнамбула: все прикидывала, сколько сможет получать, если будет заниматься только этим. И ведь можно найти единомышленников. На жизнь зарабатывать текстовой халтурой, а в остальное время издавать газету. Ольга даже название придумала: «Чудновская правда».

Потом написала заявление. Сергей Серафимович потеребил его в руках, вчитываясь, издал разочарованное «эх» и спросил, осознает ли она, что с этого дня многие двери в городе для нее закроются. Ольга фыркнула и сказала: «Посмотрим!» Договорились об отпуске за свой счет на три месяца. Условий у главреда было два: раньше обговоренного срока не объявляться (Ольга закатила глаза и усмехнулась), а после возвращения не ныть. Уверенная, что не вернется, Ольга с головой окунулась в новую работу. Заказчиком тогда была фирма, продававшая радиаторы. Довольно быстро Ольга обнаружила, что написать десяток разных текстов об одинаковых радиаторах не так-то просто. Никаких предложений сверх того заказчик от нее получать не хотел. Никого не интересовало, что думает копирайтер о неудачной верстке страниц сайта или о том, что модели радиаторов можно иногда красить в разные цвета, чтобы они хоть чем-то друг от друга отличались. Рабочий день у нее незаметно продлился до шести вечера, дальше до семи, а потом она обнаружила, что в одиннадцать все еще сидит за стареньким компьютером, который удачно ухватила, когда его списали в редакции.

Однажды она вышла из дому и нашла на улице весну. Люди форсировали бурливые лужи, у магазина «Спорттовары» выставили стойку с велосипедами. Пока отвела Никитку в сад, зажарилась в пуховике и сапогах. Дома ее ждала тишина и разбросанные игрушки. Зазвонил телефон, Ольга ответила и десять минут говорила с человеком, который ошибся номером.

Тогда она стала заставлять себя выбираться в город. Если Никитка не болел, она водила его в сад, но не болел он в лучшем случае неделю из месяца. В начале отпуска Ольга решила сэкономить на няне и справляться самой. Когда к концу второго месяца соседка по подъезду вернулась сидеть с Никиткой, Ольга впервые вышла одна в зацветающий Чудный. Настолько свободной она чувствовала себя в последний раз в тот день своей юности, когда маршрутка с завешенным номером, преследовавшая ее от самой почты, где Ольга тогда подрабатывала, свернула в переулок и, ускоряясь, поехала прочь. На двери магазина «Спорттовары» появилось объявление о распродаже в связи с закрытием. В голове сама собой родилась идея, в какую рубрику лучше поставить статью о том, что теперь негде будет купить детям роликовые коньки или физкультурную форму. Из библиотеки повалил народ, и две дамы в возрасте четверть часа обсуждали, что молодой поэт из Чудного выиграл в федеральном конкурсе стихов.

В тот день они впервые встретились с отцом. До этого Чудный не показывал его ни разу…Было время, когда ты молила о такой встрече, – так скучала по папе. Но Чудный оставался глух к твоим просьбам, и за годы ты уверилась, что все байки о привидениях, странных встречах, провалах в прошлое или о внезапном необъяснимом перемещении в незнакомое место – лишь плод нездоровой фантазии и запрещенных препаратов, которыми не брезговали жители города. В ответ на подобные рассказы ты стала фыркать. С тобой и не спорили.

Отец появился на тротуаре метрах в пяти. В дубленке нараспашку, огромный, улыбающийся, совершенно живой, он шел прямо на тебя, раскрыв объятия. Ты так ошалела, что тоже раскинула руки и замерла, не веря своему счастью. В голове не всплыло ни единого правила из тех, что чудновцы впитывают с самого детства. В тот момент, когда между тобой и отцом оставался лишь шаг, кто-то врезался тебе в спину, и ты пролетела сквозь призрак, сохранив рассудок. Тут уж прильнула к кофейно-медовой стене дома и безобразно разревелась у всех на виду. Кто-то протянул платок, ты путано объяснила, что случилось, горожане понимающе покивали и разошлись.

К вечеру осознала, чего Чудный хочет от тебя. Эгоистичный и беззащитный, он нуждался в заботе. На следующий день впервые за два месяца ты сама купила и просмотрела «Чудные вести»: про поэта ни слова. И про капремонт ближайшей школы, и про подсветку у детского спортивного центра. «Они что там, вообще перестали работать?!» – сердилась ты каждое утро, потому что первым делом шла теперь покупать газету.

Через три месяца ты пришла в редакцию. Сергей Серафимович не попрекнул ни словом, но поручил разобраться, почему на Пироговке нет воды. Жители звонили и жаловались, а в мэрии всех футболили по отделам. Тогда ты сменила тактику. Пришла с утра пораньше, села у кабинета и сидела, пока не приехал глава отдела городского хозяйства. Попытался сбежать от тебя за толстую дверь, но ты предложила: «Привезите людям бочки с водой. Поставьте несколько машин на перекрестках. И бегать не придется».

Найти выход, который устраивал бы всех, бывало непросто. Поиски компромисса оказались для тебя новым вызовом – ты училась с ним справляться. И со временем стала делать это лучше других. Сожаления и сомнения растворялись в прошлом, а реальность оставалась такой, какой и должна быть. Ты и сама изменилась: взрослая и сильная, ты теперь точно не допустила бы глупых ошибок. Да и речь ведь шла о работе. Только о работе.

Подсветку детского спортивного центра то включали, чтобы дети не боялись расходиться по домам вечерами, то отключали, потому что местные жители жаловались на прожекторы, ночами бившие в окна их спален. Ты предложила – и подсветку стал гасить перед уходом последний сотрудник. График отключения электричества печатали теперь в газете каждую пятницу – и это дисциплинировало энергетиков, присылавших его в редакцию по распоряжению мэрии. На Пироговке появились детские площадки. На них установили только качели, простую металлическую лесенку и песочницу, зато площадок сделали сразу четыре, в разных дворах. Когда ты была маленькой, не было даже таких. Пиши ты и дальше про радиаторы, не было бы и теперь.

В городе поняли, что с тобой можно договориться. Сергей Серафимович сначала повысил тебя до начальника отдела, а вскоре и вовсе перевел к себе в замы. Так, в замах, ты и проходила последние лет пятнадцать, до его ухода на пенсию.

Чудный подхватил Ольгу у подъезда и флиртовал с ней всю дорогу. Ей захотелось пойти пешком, и он пулял в нее солнечными зайчиками из окон домов, оглушал звонким птичьим пересвистом в парке, щекотал нос перышками ароматов из кондитерских. За дверь кофейни «Чудеса» держался последним уголком листок, обещавший бесплатный маковый бублик к купленному навынос кофе. С мечтой о свободе листок вспархивал от любого ветерка, и казалось, следующий миг изменит его судьбу. Ольга пришлепнула к стеклу другой его угол на приклеенный серый скотч, но отошла лишь на шаг – и листок снова взвился. Просыпа́лись цветы и трава в палисадниках, кофейно-медовые стены домов сияли на солнце блестящими вкраплениями кварца. Поверхность Жёлчи под Княжьим мостом, обычно солидная и неторопливая, сегодня вихрилась мелкими водоворотами. С ладони Чудного Ольга сошла прямо в подъезд редакции.

Кабинет главного редактора находился в самом конце коридора. Он был здесь единственным с двумя окнами – привилегия высшего руководства. Кабинеты замов и ответственного секретаря, хотя и отдельные, окошки имели узкие, маленькие, а где-то их так и вовсе не было, как в каморке. Несмотря на приросшие к должности «и. о.», Ольга перебралась в кабинет главного, едва тот освободился. По утрам по пути туда Ольга успевала решить все самые срочные проблемы, узнать, кто ей звонил, кто впал в творческий кризис, а кто в запой, кому дать взбучку, а кого похвалить и посулить премию. Иногда ей приходилось прорываться сквозь строй, а иной раз она специально заскакивала то в общую корреспондентскую, то на верстку, то к ответсеку или кому-то из замов. В итоге к кабинету она добиралась в лучшем случае через час после прихода на работу, если не позже. Никто ее там и не ждал: сотрудники знали, что проще всего поймать начальство по дороге.

В этот раз она тоже толкнула приоткрытую дверь своего кабинета только минут через пятьдесят после прихода – и вздрогнула. За столом, на ее рабочем месте сидел старик. Косматый, в одежде настолько потрепанной, что его легко было принять за бездомного, он смотрел на Ольгу не очень-то дружелюбно.

– Вырей. – Ольга воровато оглянулась на коридор и тихо затворила за собой дверь. Подперла ее изнутри плечом, помолчала, выразительно приподняв бровь. Он в ответ молча таращился на нее темно-карими глазами навыкате.

– Вырей, ты как сюда… просочился? Мимо всех? – нарушила Ольга молчание.

Вырей вздохнул и хрипло сказал:

– Письмо надо. Научи.

– Ты что, писать не умеешь?

– Мне напечатать.

– Я так понимаю, расспрашивать бессмысленно? – Ольга отклеилась от двери и, сделав три шага, оказалась у старика за спиной. Протянула руку, открыла нужную программу, потыкала в буквы на клавиатуре. – Понятно?

– А на бумагу? – Вырей корявыми указательными пальцами поочередно жал на клавиши, и символы на экране сплетались в белиберду.

Ольга ткнула курсором в значок принтера:

– Сюда жмешь, когда готово будет, и распечатается.

Вырей снизу вверх выжидательно смотрел на нее.

– Что?! – не вынесла она его тихого взгляда.

– Как потом уничтожить все?

– А, вот оно что, – фыркнула она. – Так и не объяснишь ничего, да?

Он вздохнул, поерзал в ее кресле.

– Ладно. – Ольга снова взялась за мышку. – Вот сюда. – Она навела курсор на полоску в углу. – И исчезнет.

Он кивнул и остался сидеть, молча пялясь в чистый электронный лист на экране.

– Вернусь через пятнадцать минут, – проворчала Ольга. – Не успеешь – твои проблемы. Все равно выгоню!

Через пятнадцать минут она не вернулась: рабочая круговерть снова задержала ее в корреспондентской, потом у Шурика Третьяка, ее зама, потом на верстке, и в кабинет Ольга зашла уже ближе к обеду. Дернула мышью, разбудила компьютер, тот явил ей девственный экран. Усмехнувшись, Ольга щелкнула по свернутому на самом его дне документу. Ждать объяснений от Вырея было бы столь же глупо, как и милостей от природы, или даже глупее. «Жилцы дома № 7, – пестрел ошибками открывшийся текст. Ольга поморщилась. – Вам грозит опасност!»

Ближе к вечеру Чудный снова подкараулил Ольгу у выхода и провожал, пока она пролетала весенней оживленной улицей мимо весенних оживленных людей, у которых как раз закончился весенний оживленный рабочий день.

– Какая вы воздушная! – Катерина ревниво зыркнула на Ольгу и распахнула перед ней дверь в кабинет главврача.

Ольга быстро взглянула Шевчуку в лицо – и ее снова сбила с толку его улыбка, которой не было.

– Спасибо, что прислали вопросы заранее. Думал наговорить секретарю ответы и отправить. Но решил лично. Не смог отказать себе в удовольствии, Ольга?..

– Просто Ольга, Алексей Иванович. – Она села за длинный стол для переговоров, приставленный торцом к его рабочему. – Я ведь и просила именно о встрече, – пожала она плечами. – Город в страхе, а вы всё думаете о формальностях.

Кабинет главного врача тоже изменился. Тосковал угол без дивана красно-коричневой кожи, за стеклами шкафов вместо статуэток и сувениров выстроились книги. Взгляд спотыкался только о щербину между томами на полке с названиями на букву В. Бордовые портьеры уступили место жалюзи – ветер с постукиванием играл их светлыми полосами.

– Формальности в нашей профессии написаны кровью. Вам доводилось слышать, что протоколы защищают пациента от гениальности врача?

– Нет. – Ольга раскрыла блокнот, включила диктофон. Демонстративно помахав им, положила на край. – Вы не против? – И наконец-то взглянула ему в глаза.

– Я не против.

Он поднялся из-за большого стола с аккуратными стопками документов и папками разных цветов, на каждой подпись: «Заверить», или «Протоколы», или «Истории». Тут же лежала книга, заложенная карандашом меж страниц. Ольга смогла разглядеть слово «Вакцинация» на корешке.

– Так что же это за зомби, о которых судачит весь город?

– Я бы все же не называл так людей, на чью долю выпали непростые испытания. – Доктор опустился на стул напротив Ольги. – Мы определяем случившееся с ними как разновидность летаргического сна.

– Неужели?

– Летаргический сон плохо изучен. Мы до сих пор не знаем, из-за чего он возникает, как влияет, что происходит в организме человека. Сейчас у этих людей есть некоторые общие признаки. Мы надеемся, они помогут нам справиться с последствиями.

– А что у них общего?

За окном деловито перекрикивались галки, где-то шлепал об асфальт резиновый мяч, тянуло столовской едой, уютно бормотала в батареях вода. Интервью шло как по нотам. Человек-формуляр через стол от Ольги произносил текст, известный ему до запятой.

– Мы видим, что все проснувшиеся пациенты проходят через одни и те же биологические процессы. У них явно затронута мозговая деятельность. Это объяснимо, поскольку снабжение мозга кислородом нарушается – вероятно, клетки некоторых участков гибнут. Люди теряют память, у них есть определенные проблемы с моторикой: движения очень неуверенные, порой беспорядочные, – но теперь уже можно утверждать, что со временем они это преодолевают. Есть и менее объяснимое: например, у всех выпадают волосы, зубы. – Ольга поежилась, вспомнив уродливую улыбку ба.

– А что вы можете сказать о поведении этих… пациентов?

– Здесь также прослеживаются общие черты, – кивнул главврач. – Они ведут себя как младенцы, что понятно в их состоянии. Эти люди оказались такими же беспомощными. Они ничего и никого не узнают, они неспособны себя обслужить, даже в малом. Найти себе еду, тепло, укрытие. Они малоподвижны, не знают, где находятся. Им необходима забота.

У него на шее, прямо над безупречным узлом галстука Ольга заметила знакомую родинку. Она то металась резко и порывисто, то билась в такт, то замирала. Будто была живая, сама себе хозяйка.

– Хотите сказать, они совершенно безопасны?

– Если только по какой-то причине вы не считаете опасными младенцев. Мы проводим каждому полное обследование, берем образцы крови, других биологических жидкостей. Никаких известных на сегодняшний день инфекций у них не обнаружено. Скажу вам больше, некоторые – из числа тех, чью личность нам удалось установить, – перед погружением в сон болели, и неизлечимо. А теперь, судя по их состоянию, выздоравливают, причем стремительно.

– С чем вы это связываете?

– С особенностями протекания летаргического сна.

– А сколько вы за ними уже наблюдаете?

– По-разному. Первый попал к нам примерно месяц назад.

– То есть они уже были у вас, когда я о них спрашивала? – не сдержалась Ольга.

Доктор сначала замешкался, но после лишь обезоруживающе улыбнулся.

– Ну что ж. – Ольга ответила ему невинной улыбкой и как можно более скучным тоном спросила: – А как вы объясните, что некоторым из них провели медицинское вскрытие с последующим бальзамированием?

Шевчук покосился на диктофон. Покрутил карандаш.

– Не припоминаю в списке такого вопроса.

Ольга выжидающе молчала: есть люди, которые заходят в мышеловку сами, главврача же приходилось заманивать.

– У очнувшихся мы видим процессы быстрой регенерации…

Ольга украдкой глянула на его руки. На левой между большим и указательным пальцами белел глубокий шрам. Такой же, как у Ольгиного отца. У него он продолжался с противоположной стороны, на ладони – и Ольге захотелось увидеть, что у доктора. Но рука застыла, накрепко сжав карандаш.

– …я могу только предполагать, что это одна из особенностей сна, – неохотно признал он.

– Ага. У пациента извлекают все внутренности, в том числе и мозг. Пропитывают останки спиртом и формалином. А потом все это отрастает заново. Прямо в формалиновой луже. – Ольгу передернуло. – Это вы называете регенерацией?

Он взглянул ей в лицо, молча встал, прошел к холодильнику, в котором Павел Дмитриевич когда-то хранил спиртное. Шевчук же достал оттуда небольшую бутылку, одним движением свернул крышку, налил в стакан воды и поставил перед Ольгой.

– У вас на такой случай есть другая терминология?

– Разумеется. – Ольга отхлебнула. – Я считаю, что эти люди умерли. В буквальном смысле. А потом ожили. Тоже в буквальном смысле. И вы не знаете, почему это произошло. Но зачем-то продолжаете объяснять каким-то малоизученным состоянием. При этом отправляете их по домам, хотя место им – в лаборатории. Под наблюдением и уж точно как можно дальше от нормальных людей.

– Давайте кое-что проясним. – Он схватил ручку, но тут же бросил ее на стол. Она покатилась. – Медицинские справочники под смертью подразумевают необратимое прекращение жизнедеятельности организма. Вы остаетесь в рамках этого определения?

Ольга задумалась.

– Ну, предположим, остаюсь.

– Тогда как возможно то, о чем вы говорите?

Она пожала плечами:

– Я не врач. Для этого и пришла к вам.

– Но мое объяснение вас не устраивает. – Он уперся в Ольгу взглядом. – А ваша версия, уж простите меня, научно несостоятельна. У всех пациентов мы наблюдаем цепь биологических процессов, которые и принято называть жизнедеятельностью. Где же здесь необратимость? Я не могу поддержать такое объяснение, в нем заложено противоречие. Это непрофессионально.

Ольга сделала еще несколько глотков.

– Возможно, нам нужны новые определения, – пробормотала она.

– Возможно. Но пока их нет, я, с вашего позволения, буду использовать старые.

Он снова наполнил стакан водой.

– И каковы ваши прогнозы? Что будет с ними дальше?

– Сейчас мы видим только начало некоторой динамики. – Он тщательно подбирал слова.

– К чему она приведет? Они станут прежними?

– Ну, послушайте… Даже изученные болезни не всегда позволяют делать прогнозы. Любой невролог скажет вам, что в двух похожих случаях инсульта для двух пациентов результат может быть совершенно разным. А здесь последствия летаргии. Мы не можем сказать, как снабжались кислородом клетки мозга, с какой интенсивностью, с каким интервалом. У разных людей могли пострадать разные отделы мозга, и восстанавливаться все тоже будет по-разному.

Заманивать его в мышеловку расхотелось. Ольга демонстративно выключила диктофон.

– Зря вы тогда не рассказали мне все. Город уже на грани паники. А ведь я вас просила. Мы же на одной стороне. Вы помогаете людям, и я помогаю людям. И вам могла бы помочь.

Он поднялся, прошелся вдоль стола. Шаги у него были длинные, из-за чего казалось, что походка велика его телу.

– Раз уж вы настаиваете на сходстве наших профессий, вы должны понимать, что любое рождение – человека ли, смысла – требует определенного срока. Преждевременные роды опасны и могут привести к гибели.

– То есть тогда было еще рано, а сейчас, выходит, в самый раз? Почему?

– Я бы и сейчас не торопился. Но вы ведь выполнили все условия, бессовестно с моей стороны было бы теперь отказать. Хотя, честно признаться, ваша предыдущая попытка показалась мне более приятной, – усмехнулся он, опираясь руками о спинку стула и глядя ей прямо в лицо.

Кровь прилила к щекам. Лицу стало жарко, но ни стыда, ни неловкости за предыдущую попытку Ольга не чувствовала. Они смотрели друг на друга, и Ольга попыталась не отвести взгляд. Снизу особенно хорошо было видно родинку. Она чуть подрагивала, и ее биение отдавалось пульсом в кончиках Ольгиных пальцев, сжимавших ручку.

Тишину прервал резкий звук жужжащего телефона. Доктор вздохнул, медленно обошел стол, посмотрел на экран и ответил: «Алло. Я сейчас занят, перезвоню попозже, хорошо? Целую!» И Ольга слышала, что ему ответили: «Хорошо. Целую». Голос в трубке был яркий и звонкий. Молодой женский голос.

В кабинет ворвались тоскливые вопли бесприютных галок за окном и тошнотворный запах больничной запеканки.

– Где вы нашли того пастора? – спросил Шевчук.

– На кладбище. А откуда берутся новые?

– Вероятно, оттуда же.

– Но как?

– Некоторых привозит родня.

– И что вы с ними делаете?

– Обследуем и проводим детоксикацию. Больше лечить их не от чего.

– А последствия бальзамирования?

Шевчук промолчал.

– А следы вскрытия?

– Ни разу не видели.

– Но они же должны быть!

Он отвел взгляд.

– А что же другие? – тихо спросила Ольга. – Те, кого не откопали?

Он слегка развел руками. Шрама на ладони у него не было.

– Вы ведь задали уже гораздо больше вопросов, чем было в вашем списке?

– Тогда последнее. Сколько у вас сейчас таких пациентов?

– Сорок семь. Но они продолжают поступать. С чем это связано, я не знаю.

– Чудный, – понимающе кивнула Ольга.

– Вы что, тоже верите в этот… бред? – удивился доктор.

Ольга усмехнулась:

– Просто вы для него чужой. Пока.

Доктор взглянул на нее с иронией:

– Ну да, ну да… Знаете, что на самом деле важно? Если родственники все же позаботятся о них…

– Это не выход! – воскликнула Ольга. – А вы не Господь Бог!

– …мы сможем лечить людей. – Он пропустил ее протест мимо ушей. – Больных людей, чьи места они заняли.

– Вы ведь не знаете, что будет дальше!

– Зато я хорошо знаю, что будет с теми, кого больница не сможет принять.

Истертый паркетный пол в коридоре стонал под тяжестью Ольгиных шагов, пока она шла к лифту.

Тяжесть оставалась с Ольгой весь вечер, а с утра нахлынуло раздражение и разгоралось вместе с рабочим днем. До сих пор ей казалось, что доктор знает об оживших больше других. Он вел себя как человек посвященный, который просто не считает нужным объяснять, что же на этот раз происходит в Чудном. Однако, чем дольше Ольга переслушивала запись интервью, тем больше вопросов и сомнений роилось у нее в голове. Кем все-таки были эти существа? Людьми? Людьми, организм которых способен восстановиться в химическом растворе после смертельных повреждений? Или все же новым, неизвестным науке видом? На что способен этот вид, кроме пресловутой «регенерации»? Разумен он или ведет себя как животное? Если так, то почему просто не признать этого, зачем раздувать щеки и напускать на себя излишний пафос? Больницу захватывают мертвецы, город на грани паники, а он «не припоминает в списке такого вопроса»!

В теорию летаргического сна Ольга не поверила, да он и сам дал понять, что эта версия лишь официальная, под запись. Без диктофона этот формалист заговорил совершенно иначе, что теперь особенно злило Ольгу. Раз уж он тоже ничего не знает, так и топил бы за свою летаргию! Ее дело – записать и выдать официальную точку зрения, а не разбираться за всех этих бездельников, что случилось и почему! Она шла получить от него понятные и четкие ответы, а вместо этого окончательно запуталась в его «целую» какой-то женщине в трубку и предыдущей попытке, которая, видите ли, показалась ему более приятной!

Добросовестно записанное Ольгой, его интервью убедило бы любого, что ожившие безопасны и беспомощны как младенцы. Вырывать же слова доктора из контекста Ольга полагала неэтичным. Так на одном развороте с интервью и появилась заметка о пасторе: каким Ольга нашла его «посреди дороги у католического кладбища». В продолжение его истории Ольга разместила здесь же короткий репортаж из конференц-зала больницы. С одной стороны, эти публикации хорошо иллюстрировали сказанное доктором, с другой же вызывали разумные сомнения в теории летаргического сна. И третьим большим материалом в разворот встали комментарии Самвела Саакяна, адвоката вдов Чурилина. Тот долго не мог поверить, что Ольга не требует с него денег за рекламу, а потом заявил, что теперь он Ольгин должник. Прочие мелочи по теме заняли остаток разворота. Он вышел в пятничном номере, и, просматривая его, Ольга испытывала медовое удовлетворение от того, как славно у нее получилось выдержать баланс интересов. Такое умение приходит только с опытом, да и то не к каждому.

С приятного настроя Ольгу сбил звонок племянницы: Зоя зачем-то поперлась в больницу навестить ба. Ба, с которой жила несколько лет, ба, что любила покушать и пригубить вина, ба, хохотавшую с правнучкой над смешными видео, ба, пережившую войну и свою дочь, но все еще находившую жизнь прекрасной и удивительной. Ту же ба – но не ту. И дело не в лысине: эта ба была совсем как ребенок.

– Они никакие не дети! – перебила Ольга племянницу. – Ребенка ты скоро родишь. А это – неизвестный науке вид.

Зойка захлюпала носом.

– Может, расскажешь, что на самом деле происходит? – спросила Ольга у чрезмерно плаксивой Зои.

– Не знаю, – ревела племянница. – Что-то пошло не так.

– Что пошло не так? Ты была у врача? Что сказал?

– Была, – всхлипнула Зоя. – Ничего. Молчит так, знаешь, нехорошо.

– А ты спрашивала, о чем молчит?

Еще со времен собственной беременности Ольга прекрасно помнила все эти врачебные недомолвки, игнорирование прямых вопросов, закатывание глаз и пренебрежение, виртуозно исполняемое любым гинекологом женской консультации. Тогда Ольга была девчонкой, почти неспособной за себя постоять, даже моложе, чем сейчас Зоя.

– Конечно, спрашивала. Говорит, плод замедлился, будем наблюдать.

– И когда тебя в следующий раз будут наблюдать?

– Через неделю.

– Вместе сходим. Я спрошу так, что ответят.

– Хорошо, – всхлипнула Зойка.

– Тогда все, зайка? Давай, скажи что-нибудь хорошее напоследок. Наверняка же что-то есть.

– Ну, – замялась Зойка, и Ольга услышала, что она улыбается. – Владик скоро ко мне переедет. Он же не хотел из-за ба. Теперь вместе будем. – Она хлюпнула носом.

– Вот и отлично! – чересчур восхитилась Ольга сомнительным Владиком. – Владик переедет, малыш родится, будет счастливая семья. Не кукситься, понятно тебе?

Зойкин ответ Ольга не услышала, потому что в этот момент дверь приоткрылась, и секретарь сообщила, что Ольгу немедленно требуют к мэру.

– Хорошо, – ответила она автоматически, и под водолазкой моментально взмокла спина.