Материала у Ольги теперь действительно было достаточно, однако позволить себе публиковать его в главной городской газете, не получив добро городских властей, она не могла и потому отправилась обсудить вопрос с начальником горотдела здравоохранения. В бытность главврачом больницы Пал Дмитрич всегда встречал ее распростертыми объятиями. Теперь же, увидев ее в коридоре мэрии, чуть не бегом бросился в другой конец и исчез за массивной дверью. Потом в его приемной все никак не могли сказать, когда же, наконец, чиновник окажется свободен для разговора. Ольга еще пару раз заглядывала лично, но секретарша, едва она появлялась на пороге, вскакивала из-за стола, приговаривая «На выезде, на выезде», и всячески старалась побыстрей избавиться от непрошеной гостьи.

За всю карьеру Ольгу так откровенно еще не динамили.

Рано или поздно им придется с ней встретиться, хотят они того или нет. А пока Ольге было чем заняться.

В дом пастора ткнул пальцем первый же встреченный в Католиках прохожий. На костел, отделенный от него улицей, дом смотрел двумя окнами на первом и втором этажах. Ольга нажала кнопку звонка, прикрытую от влаги отрезанным от пластиковой бутылки дном, и, пока дожидалась, поглядывала через дорогу на крыльцо костела. Из открытых дверей вышел прихожанин, спустился по ступенькам прямо сквозь сидящего мужчину с мертвым лицом и в сутане, отчего тот задрожал и растворился в колебании веток деревьев, игре света и влажных испарениях весеннего воздуха.

Если бы мужчина в сутане в ту ночь остался лежать там, где должен, Ольга не стояла бы сейчас перед этим штакетником, а семья за ним была бы в безопасности.

До поездки в дом пастора Ольга успела поговорить с адвокатом вдов Чурилина. По его словам выходило, что прежде, чем забирать домой человека с полным комплектом документов, подтверждающих его смерть, по закону требовалось доказать, что это тот же самый человек. Таким доказательством мог бы стать ДНК-анализ, который заинтересованная сторона должна сделать за свой счет. «Однако, – усмехнулся адвокат, – вы видели, что из себя представляют эти люди, и, даже если предположить, что это все тот же уважаемый Пётр Алексеевич, ждать от него прежней… – помялся он, подбирая слово, – хватки не приходится. Семье навязывают заботу о подозрительном беспомощном существе, а это в первую очередь расходы. Кроме того, важно учесть возникшие нюансы в дальнейшем управлении имуществом Петра Алексеевича». Родственникам уже огласили завещание, шла процедура вступления в наследство. Пётр Алексеевич так распорядился делами, чтобы никто не остался обиженным. Но в случае недееспособности вопросы управления активами решаются совершенно иначе. Если ДНК совпадет, наследники Петра Алексеевича окажутся в очень щекотливом положении. Разумеется, они не в восторге.

Но и здесь адвокату было что предложить своим клиенткам. Он уже проинформировал больницу, что подает на нее в суд, чтобы добиться компенсации похорон, которые встали семье в копеечку, и морального ущерба, нанесенного родственникам и самому пациенту некомпетентными врачами. Кроме того, адвокат обещал направить жалобу во все органы, регулирующие деятельность медицинских учреждений, чтобы те имели представление, какому риску подвергают жизнь и здоровье горожан врачи, не способные отличать живых от мертвых. Не исключено, что в дальнейшем адвокат будет настаивать и на служебном разбирательстве, чтобы выяснить, кто из сотрудников непосредственно причастен к ошибке.

Открывшиеся обстоятельства больница благоразумно учла и в ответном письме сообщила, что не настаивает ни на признании господина Чурилина родственниками, ни на передаче его им.

Чтобы упрочить успех, адвокат готов был безвозмездно направить аналогичные письма от имени близких других пациентов.

Лысый кадавр из больницы мало напоминал дееспособного Чурилина с его ясным умом, прыжками с парашютом, армрестлингом и, главное, капиталом. Родственники твердо вознамерились оставить это существо в казенном доме, чтобы оно не обременяло их и не отягощало горечь утраты. #осиротели так #осиротели. При других обстоятельствах, разбей, например, олигарха инсульт, Ольга была бы на его стороне. Но сейчас его корыстные нахлебники создавали прецедент, который убережет других, куда менее богатых и защищенных – например, семейство актера Сысоева или ту женщину, что шла по узкой бетонной дорожке открывать Ольге калитку.

Дом был на две семьи с общей гостиной на первом этаже. Одну его половину занимал пастор, пока был жив. Другую – его сестра с тремя сыновьями: брат милостиво пригласил Ивонну к себе после скоропостижной смерти ее мужа. Все их небольшое имущество ушло на погашение его долгов и кредитов, и семья с тремя детьми едва не осталась на улице. С тех пор Ивонна вела хозяйство, помогала в костеле и работала, чтобы содержать себя и мальчиков. Работа ей нравилась, Ивонна была на хорошем счету у начальства, мальчики учились в школе и, по ее словам, ни в чем не нуждались.

В коридоре под скамейкой ровно, как по линейке, стояли три пары домашних тапок разного размера. На стене, сбоку от основной вешалки с женским длинным плащом и коричневым пальто, прикручены были двойные крючки, над ними дощечки с надписями «Артемий», «Даниил», «Илья». По одному крючку в паре свободны, по одному заняты спортивными куртками. На полочке под зеркалом пустота: ни единой заблудшей игрушки, которыми полнился Ольгин дом все Никиткино детство. Гладкие ступени деревянной лестницы на второй этаж блестели как начищенные, по стене поднимались вдоль них вставленные в рамки акварели, созданные талантливой рукой.

Ольга остановилась у первой ступеньки и стала рассматривать ближайшую картину. На хрупком, чуть изогнутом стебельке, выходящем из нижнего угла листа, замерла раскрытая головка ромашки с неровными лохматыми лепестками вокруг солнечного центра. Посреди нее окунул хоботок в выпуклую сердцевину хищный на вид комар. Передние его ноги, каждая из трех сочленений, поддерживали черную голову с хоботком; тело, тоже черное с красным отливом, направлено было вниз, к задним ногам, будто он присел. Ольга обернулась.

– Данины, Данины, – пробормотала Ивонна в ответ на ее вопросительный взгляд. – Любит рисовать, сутками бы сидел.

Ольга поднялась на пару ступенек к следующей акварели, выполненной в двух планах. На переднем жадно тянулась к зрителю раскрытая ладонь. Художник тщательно прорисовал на ней основные линии, черный край рукава, свисая, немного обнажал мужское запястье, но дальше цвет рукава менялся и постепенно переходил в коричневый, появлялись присоски, и рука оказывалась одним из щупальцев глазастого спрута, наполовину зарытого на заднем плане в песок под кустом морской капусты.

– Ничего себе! А сколько Дане лет?

– Одиннадцать.

– В художке учится?

Ивонна махнула рукой.

– Да нет. Сам сидит, – дернула она подбородком на верхнюю площадку лестницы. – Помощи никакой от него с этими картинками.

– У него талант. – Ольга шагнула еще выше и вгляделась в спину человеку, идущему навстречу солнечным лучам по одуванчиковому полю. Лучи топорщились в разные стороны, как волосы у мальчишки, то острые на концах, то, наоборот, широкие, занимали все небо, и на горизонте оно сливалось с полем. Один из лучей проходил прямо сквозь человека, а тот махал солнцу.

– Одарил Господь. – Ивонна перекрестилась. – Раньше все мазал, краски с бумагой изводил без толку. А потом Господь его благословил, через брата моего, Виктора. Но Даня пока дитя, иной раз такой грех малюет, как будто сам дьявол его рукой водит. Я тогда рву и выбрасываю, чтобы дома не держать. Думала, Витя его вразумит, отмолит, а он умер, – вздохнула она.

На следующей акварели Ольга увидела тот самый штакетник, у которого ждала, пока ей откроют, только вместо калитки была дверь, какие обычно ставят внутри, в доме. Штакетник утопал в буйной траве, она прорастала между его досками, вилась по нему вьюнами, а дверь, облупленная, в старой белой краске, была чуть приоткрыта. На ней висела на одном гвозде сломанная щеколда, а на тропинке, подходящей к самой двери, валялся раскрытый замок.

– Целую выставку можно организовать. – Ольга поднялась уже почти до верхней площадки.

На последней акварели захлестывала накренившийся парусник злая волна: миг – и проглотит, утащит в мутную воронку, и нет способа спастись, остановить стихию. Вода подхватила Ольгу, рванула внутрь, поволокла, не дав вдохнуть, разъедая солью распахнутые глаза.

– Вот еще, – отозвалась снизу Ивонна, – нос не дорос до выставки. Пойдем, милая, чай пить!

Ольга вынырнула из картины, огляделась: четыре белые одинаковые двери, почти как на Даниной акварели, только крашеные, пол, укрытый серым ковролином, и не за что было бы зацепиться взгляду, если бы не картины.

– Вы все-таки подумайте. – Ольга спустилась в коридор. – Могу поспрашивать. Талантам нужно помогать.

Ивонна кивнула и провела гостью в кухню, радушную, чистую, единственным своим окном под ресницами тюля неотрывно смотревшую на костел. Ольге почти ни о чем не приходилось спрашивать, Ивонна говорила сама, чуть растягивая гласные, будто пела, руки ее тем временем налили Ольге горячего чаю, подвинули поближе светло-коричневую сахарницу, достали плетеную тарелку с тремя видами печенья под накрахмаленной салфеткой, в розетку наложили меда, смахнули с карамельного цвета скатерти воображаемые крошки.

Ольга как раз попробовала и похвалила печенье, когда дверь хлопнула, а через минуту в кухню вошел старший, Артемий, долговязый, растрепанный, с лицом, исполненным подросткового разочарования. Узнал Ольгу, насторожился с порога. Ивонна за гостеприимством тоже скрывала любопытство, хоть и уходила от прямого Ольгиного взгляда: то смотрела в чашку с чаем, то поправляла полотенце или косилась на часы. Предложение чурилинского адвоката выслушала, не перебивая, но хмурясь все больше. Мальчишка сразу кивнул, даже плечи расправил, а вот Ивонна со всей твердостью отказалась и запретила сыну брать номер телефона.

– Мы обязаны были его забрать. – Она спрятала взгляд в перламутровых узорах на карамельной скатерти, разгладила ладонью только ей заметную складку. – Это не по-христиански.

– Можешь ты хоть раз быть на моей стороне? – фыркнул Артемий.

– Хоть раз? – Ивонна исподлобья глянула на сына. – Если бы не Виктор, где бы мы с вами жили все эти годы?

– Жили бы где-нибудь, – буркнул подросток.

– Неизвестно, как жили бы, – кротко ответила Ивонна, но после этой фразы у Артемия раздулись ноздри тонкого, такого же, как у матери, носа.

– Ну, кое-что известно совершенно точно… – начал он.

– Артемий! – Она немного повысила голос. – Pater Noster!..

– …и на жилье бы заработали, и на еду, не сомневайся! Зато…

– Артемий! – воскликнула мать уже сердито. – Иди к себе! Немедленно!

Он вскочил, табуретка из-под него с грохотом упала на крашеный деревянный пол, поднять ее он и не подумал, метнулся вон, и Ольга услышала барабанную дробь его шагов по ступеням, а потом наверху взрыв хлопнувшей двери.

– Извините. – Ивонна подняла табурет. – Артемий переживает за братьев. Он тогда испугался ваших… слов. – Она повернулась к раковине и включила воду, хотя мыть было совершенно нечего.

– Ивонна. – Ольга согрела голос всей теплотой, на которую только была способна. – Вы благодарны Виктору. Понимаю. Но вы рискуете своими детьми. Вы же сами видели, что он умер, разве нет?

– Да, – всхлипнула она. – Так неожиданно. Совершенно здоровый. И молодой еще какой…

– Тем более, – кивнула Ольга. – Вы же не можете не понимать, что никаких медицинских неточностей нет. Происходит нечто необъяснимое.

– Но он выглядел таким… беззащитным. Там, в больнице, – словно бы в оправдание проговорила она и уставилась в окно над Ольгиной головой.

– Он выглядел необычным, – кивнула Ольга. – Странным. Непонятным. Беззащитным его сделало в ваших глазах ваше же доброе сердце. Он ведь остался, каким и был: высоким и, думаю, вполне сильным мужчиной. И на что он способен теперь, мы с вами не знаем.

Ивонна не возражала, но Ольгины слова будто вбирала в себя мягкая вата, они вязли в ней, растворялись, лишаясь сути. Ватой наполнена была кухня и, похоже, весь этот теплый, дружелюбный дом.

Напоследок Ольга зашла в уборную, стерильную, с запахом хлорки, будто ее отмыли только что. Подписанные, как в коридоре, крючки, на каждом свежее полотенце, но (Ольга с облегчением вздохнула) одно повешено не за специальную петельку, а за самый краешек, дунь – и упадет. Ольга открыла шкафчик над раковиной. На отдельной полке выстроились четыре электрические зубные щетки. Три аккуратные, чистые смотрели на Ольгу белыми головками, а крайняя, заляпанная зубной пастой, опиралась на опрятную соседку, рискуя уронить и ее, и все остальные.

Уже обувшись, Ольга спохватилась, что оставила в кухне свой телефон, и, пока Ивонна бегала его искать, сунула визитку адвоката в карман черной спортивной куртки с горизонтальной голубой полосой, висевшей на вешалке под надписью «Артемий». И тут же крикнула: «Я нашла, Ивонна, простите, все в порядке, телефон у меня!»