– Может, у него какие-нибудь родственники есть? – Дверь квартиры номер семь поднималась все выше, по мере того как Шапочка спускался по лестнице вслед за Дворничихой. Его уже порядком утомил этот обход, но бросить все не позволял копошившийся внутри страх.

– Да нет у него никаких родственников, – раздраженно ответила Дворничиха. – Вот все-таки видно, что вы тут человек новый!

– Опять новый! – возмутился Шапочка. – Одиннадцать лет тут живу, и все новый и новый!

Беззлобно переругиваясь, они добрались до первого этажа, и Дворничиха бесцеремонно ткнулась в последнюю оставшуюся дверь – квартиры номер три.

– Хозяева! – гаркнула она, входя без приглашения. – Есть кто живой? А трезвый?

– Чего надо? – раздался хриплый нелюбезный голос откуда-то из недр, и Дворничиха, хмыкнув, бормотнула «ага» и пошла по длинному коридору, то и дело брезгливо оглядывая ободранные, грязные стены и беззубый паркет.

Ворвавшись то ли в просторную кухню, то ли в комнату, точнее было не определить, она оглядела застеленный газетой стол, на котором крупными ломтями в раскрытом прозрачном пакете лежал нарезанный хлеб. Рядом стояла поллитровая жестяная банка тушенки с наростами жира прямо под разверстой щербатой крышкой. Еще один пакет, но уже с солеными огурцами, лежал сбоку, а над всем этим возвышалась непочатая бутылка водки. Заготовленные три рюмки и три разномастные вилки почти симметрично разместились между снедью. У стола на табуретках сидели отец и сын Гавриловы, оба в одинаковых семейных трусах и заляпанных майках-алкоголичках. Третья табуретка справа от отца была свободна.

– Вы гляньте, – гнусным голосом затянула Дворничиха. – Сидят! Прямо с утра! Люди на работу идут, а этим бы только глаза залить!

Шапочка несмело выглянул из-за ее богатырского плеча, молча обозрел открывшуюся панораму и тут же нырнул обратно.

– Твое, штоль, дело? – Старший Гаврилов отвел жадный взгляд от бутылки и нехорошо блеснул глазами на соседку. – Тебя звали?

– Забыла спроситься! – Дворничиха уперла руки в бока и нависла над столом. – Давно тебя, алкаша, в ментовку не сдавала?

Оба Гавриловых сфокусировали мутные взгляды на непрошеной гостье.

– Слышь… бабка, – подал голос Гаврилов-сын. – Те че надо?

– Это я-то бабка?! – Дворничихины глаза полезли из орбит от возмущения. – Ах ты ж пьянь стожопая! Что б тебе бухло твое поперек горла встало!

– Иди отсюда, слышь! – Гаврилов-отец вскочил, почти упершись Дворничихе в выступающую грудь. Был он тощим, но весьма высоким.

Из вязаного кармана кофты донесся звук, похожий на бурление кипящей в чайнике воды. Пиаф вступилась за хозяйку.

Дворничиха не дрогнула.

– Не так быстро, – процедила она. – Угрожать нам взялся? Я тебе поугрожаю!

В руке у нее сам собою образовался развернутый лист бумаги, и она потрясла им прямо перед носом Гаврилова.

Гаврилов дернул у нее из руки письмо, нахмурив брови, с явным напряжением вчитался и припечатал лист ладонью к ее плечу.

– Срань какая-то! Зови хоть прокурора! Мне пох! – Он потерял весь интерес к беседе, отвернулся и сел обратно за стол. – Разливай, Володька! Сколько ж ждать!

Дворничиха тоже моментально успокоилась, будто вовсе и не скандалила, и, сделав шаг назад, наступила на Шапочку. Тот взвизгнул и засеменил к выходу.

Гавриловы, казалось, даже не заметили их ухода: старший завороженно наблюдал за тем, как его сын тянет золотистую полосу на водочной крышке.

На почтовом ящике алкашей никакого замка не было. Дворничиха дернула дверцу, сунула внутрь пятерню и вытянула уже знакомый, сложенный вдвое лист. На лице ее отразилось удовлетворение.

– Не соврал, пьянь, – заметила она.

– И что теперь? – Шапочка нервно переступил с ноги на ногу.

– Мне надо поразмыслить, – ответила Дворничиха. – Мы поговорим обо всем позднее, а теперь Пиаф срочно должна пи-пи.

– Да и я хотел бублик прикупить к завтраку, – вспомнил Шапочка.

И они наконец разошлись, каждый по своим надобностям.

Молодой, хорошо одетый мужчина, заслышав от дверей тяжелую поступь Дворничихи, остался в туалете Гавриловых, куда зашел незадолго до этого. Прислушиваясь к беседе на повышенных тонах, он вертел в руках черную папку из кожзама и оглядывал ржавые трубы и ободранные стены, на которых когда-то, вероятно, был кафель. В доме номер семь по улице Задорной вот-вот должны были начать капремонт, но знали об этом пока немногие. Располагался дом в отличном районе: неподалеку от центра, в двух шагах от приличного, зажиточного частного сектора: даже ведомственный прокурорский дом здесь же поставили.

Едва непрошеные гости скрылись за дверью, парень прошел по длинному коридору к накрытому столу и, потерев руки с преувеличенным энтузиазмом, опустился на табуретку справа от старшего Гаврилова. Папку он положил на колени. Дозатора на открытой бутылке водки не оказалось. Трижды булькнув, наполнились рюмки, оба Гавриловых тут же схватили свои, хищно всматриваясь в закуску.

– Погодите, погодите, – произнес молодой человек, – без тоста нельзя. Давайте выпьем… – Он покачал рюмкой, и жидкость внутри масляно мазнула по краю. – …за успех нашей сделки. Представляете: свой дом, лес! – Он повел свободной рукой. – Река, рыбалка. Красота! Что еще надо? Не эту же конуру. – Он огляделся с притворным неодобрением.

– В ебенях, – откликнулся младший Гаврилов.

– Ну что ж, – возразил риелтор. – Ближе хороших мест не найдешь. И за такую цену.

– Ладно, хорош трындеть. – Старший Гаврилов отломил кусок хлеба, положил рядом с собой и взял соленый огурец. – Вздрогнули.

Риелтор поднес рюмку ко рту, делая вид, что тоже выпьет, а сам зыркнул на клиентов. Оба дрогнули кадыками, поочередно отставили опустевшие рюмки. Отец занюхал хлебом и надкусил огурец, сын, сморщившись, схватил вилку и ковырнул жир на тушенке.

– Между первой и второй, – сглотнул отец, – сами знаете. Лей, Володь.

«Володь» снова последовательно булькнул бутылкой, чуть помедлив над полной рюмкой риелтора.

– Не могу с утра, не лезет, – извиняющимся тоном произнес тот. – Просто поддержу компанию.

– Как знаешь, – дернул плечом младший Гаврилов.

– Ну, вздрогнули.

Следующая порция немедля скользнула за первой. От риелтора не укрылись алчные взгляды клиентов, которые они поочередно бросили в угол, где в пакете ждал их второй пузырь. Собираясь «на дело», он позаботился, чтобы выпивки было достаточно.

– Давай, Володька, лей, – снова распорядился отец.

Володька тут же схватил бутылку, разлил остатки, пустую тару сунул под стол.

Риелтор попытался понять, можно уже переходить к делу или стоит еще немного подождать. Но по лицам обоих Гавриловых сложно было определить степень их опьянения. Отец взялся за пачку папирос и спички, лежавшие на краю стола. Смял картонную трубочку, тщательно вставил в рот, поджег, затянулся. Сизый дым пополз по комнате.

– Куришь? – спросил Гаврилов-старший.

– Н-нет. В смысле, не такие крепкие. Такие не могу. У меня электронная.

– А, – махнул рукой Гаврилов, – свисток этот. Баловстводно…

Он вдруг закашлялся, сильно, резко, рука его потянулась к горлу, папироса выпала и покатилась по грязному полу. Слева от него вторил таким же припадочным кашлем и сын. Глаза у обоих полезли из орбит, они захрипели, руками схватив себя за шеи спереди, а из ртов поползла желто-белая пена и стала капать им прямо на руки. Не больше чем через пару минут оба упали замертво возле стола.

Риелтор в немом ужасе досмотрел разыгравшуюся перед ним драму до конца. Когда стих последний хрип, он еще некоторое время сидел как приклеенный, почти не дыша, потом привстал с табуретки, позабыв о папке на коленях. Ее он подхватил на лету, чтобы она не упала прямо на загаженный пол, но при этом столкнул табуретку. Та упала, стукнувшись об пол, отчего молодой человек снова замер, боясь шевельнуться и крепко прижав папку к груди. Звук удара так и повис в тишине. Наконец риелтор протянул дрожащую руку и коснулся шеи старшего, пытаясь нащупать пульс.

– Ни хуя себе паленая водочка, – едва слышно пролепетал он.

Пульса не было ни у одного, ни у другого. Риелтор огляделся, вынул из пакета в углу вторую, полную бутылку, тщательно вытер с нее все отпечатки, оттянув майку на спине лежащего Гаврилова-отца. То же самое проделал и с пустой. Затем, преодолевая отвращение, он взял руку одного из покойников и тщательно по несколько раз приложил ее ладонью к каждой из бутылок. Ногой задвинул упавший табурет под стол, смахнул в опустевший пакет вилку, к которой так и не прикоснулся, и свою нетронутую рюмку, предварительно выплеснув оставшуюся в ней жидкость на пол возле трупов.

Когда следы были зачищены, молодой человек расстегнул на себе сорочку, приспустил рукав и уже через него открыл шпингалет на окне. Выглянул наружу. Окно квартиры выходило в палисадник с кустами. В последний раз придирчиво окинув взглядом страшную картину, он подпрыгнул, сев на подоконник задом, стараясь не трогать ничего руками, крутнулся, чтобы ноги его оказались снаружи, и спрыгнул. Огляделся, убедился, что вокруг никого, прикрыл окно. Пригибаясь за кустами, пересек палисадник, перепрыгнул через невысокий забор и был таков.

Дворничиха размышляла о странных записках, пока выгуливала Пиаф, и пока торговалась на маленьком колхозном рынке неподалеку, и пока варила суп себе и хрящики собачке.

– Настало время, любезная моя Пиаф, испить чайку, – объявила Дворничиха, вымыв тарелку из-под супа и поставив ее на сушку.

В чайной церемонии Дворничиха больше всего уважала варенье. Варила она его сама, сама же и выращивала ягоды. В небольшом палисаднике у дома, огороженном невысоким забором, сидела дородная сморода с ягодами трех цветов, топорщился колючками крыжовник, тянулись к солнцу кусты малины и ежевики, а в середине на уютных грядках угнездилась рядками клубнично-земляничная поросль. Палисадник Дворничиха холила и лелеяла не хуже, чем свою Пиаф, и умелый уход давал плоды. Ягод хозяйка собирала пусть и не уйму, но достаточно для того, чтобы немного поесть, а остальное сварить и закатать на зиму. Ритуальное чаепитие, как пристало английской леди, Дворничиха совершала каждый день, а бывало, что и дважды, в случае фрустрации или чрезмерного стресса. День, когда все соседи получили угрожающие письма, нельзя было назвать спокойным, и Дворничиха накрывала стол, предвкушая заслуженную и приятную паузу.

– Что же мы с тобой сегодня отведаем, милая моя Пиаф? – рассуждала Дворничиха, заваривая в белоснежном фарфоровом чайнике крупный черный чай.

На маленький столик у окна встала тарелочка с галетами, чашка и розетка, в которую, поразмыслив, Дворничиха специальной серебряной ложкой с витой ручкой наложила клубничного варенья с ягодами.

Пиаф тоже перепало угощенье: сушеные кусочки говяжьей печени. Дворничиха щедрой рукою сыпанула ароматное крошево прямо на миниатюрную копию человеческого дивана с выпуклым сиденьицем и дутыми подлокотниками, к которым с обеих сторон прислонены были вручную сшитые Дворничихой подушечки с бахромой. Собачонка, размером не больше тапки, завертелась на месте, выкусывая лакомство из складок.

Окно, перед которым Дворничиха уселась, располагалось вровень с землей. Прямо над ним на высоте второго этажа нависал единственный на весь дом балкон, с которого его владелица, супруга Панкрата Ивановича, имела обыкновение еще и вывешивать мокрое белье для просушки, затеняя и без того сырой полуподвал Дворничихи. Поделать с этим беззащитная женщина ничего не могла, учитывая начальственное положение Панкрата, и приходилось терпеть вечный полумрак у себя в квартире. Тем радостнее были для нее дни, когда в теплую, как сегодня, погоду соседи со второго не устраивали стирки и Дворничиха могла распахнуть окно и вдоволь полюбоваться на собственный палисадник, готовый зацвести. Так она и поступила. В помещение ворвался свежий воздух, а вместе с ним бодрящие, жизнерадостные ароматы весны. Но не успела она сделать и глотка крепкого, бархатистого чаю, как над розеткой с вареньем закружилась, снижаясь бросками, пара черно-желтых ос.

– Кыш! – махнула на них Дворничиха кухонным полотенцем. – Ты посмотри, Пиаф, каковы нахалки! Кыш! – Она привстала, размахивая своим оружием, ей удалось отбросить сначала одну осу, затем вторую, и она, стряхнув напоследок полотенце, уже почти опустилась обратно на стул, как вдруг заметила след человеческой ноги, отпечатавшийся на прополотом, аккуратном межгрядье. Дворничиха замерла, как кошка перед прыжком, всматриваясь в незнакомый отпечаток, и, к ужасу своему, обнаружила еще один уже на грядке с клубникой, а поодаль у ограды сломанный нежно-зеленый росток на кусте черной смородины. Сердце у Дворничихи затрепетало, дыханье сбилось, она тут же потянулась в карман за ингалятором. Чаепитие было позабыто, Дворничиха бросилась к двери и уже на самом выходе едва вспомнила подхватить и сунуть в карман Пиаф, вертевшуюся у хозяйских ног.

– Ах ты, обормот, – бормотала Дворничиха, – вот я тебе уши-то пооборву, вот пооборву.

Хлопнув дверью, Дворничиха отправилась на охоту.