– Реджи!

– Что?

– Думаешь, он разозлится?

– Кто, Вилли?

– Да.

– Да какая разница? – после раздумий сказал Реджи. – Он никогда не узнает, что мы здесь, наверху.

– Да, но это его домик на дереве.

– Это был его домик на дереве. Он больше не может им владеть, и знаешь почему? Потому что нельзя владеть тем, что нельзя потрогать. Так же, как нельзя владеть солнцем и луной. Мы пытались. Ты придумал идею с подъемником, отличную идею. Но посмотри правде в глаза. Он больше никогда сюда не попадет. Он уже, поди, и забыл, что тут внутри.

– Может, еще попробуем? Поднять его как-нибудь. Совместными усилиями.

– Невозможно. Помнишь, как трудно было выпихнуть его в школьное окно? Я думал, он убьется. Нам ни за что не затащить его на эту верхотуру. Он упадет и свернет шею. И тогда нам будет совсем худо.

На какое-то время повисла тишина. Час был поздний, комендантский, и Джеймс опасался, что родители обратят внимание на бой старинных отцовских часов, который должен был раздаться с минуты на минуту, но мальчики лежали на спинах на полу домика Вилли Ван Аллена. Они почти соприкасались головами, чтобы любоваться небом через прямоугольную прорезь, которую много лет тому назад проделал в крыше мистер Ван Аллен. Над крышей качались ветви, чернее самой ночи, а еще выше блестели гвоздики звезд.

На стене перед ними висела огромная картина Мэла Германа, которую они украли из школы. Она висела там уже несколько недель, и оба мальчика, вместе и поодиночке, долгое время изучали ее бесчисленные детали. Реджи говорил, что она похожа на чертеж. Джеймс опять и снова вглядывался в машину, которая давит человечка, и по какой-то причине настаивал на том, что это – карта. Если бы, по его словам, они ее расшифровали, то она привела бы их к разгадке.

– Домой к Мэлу, – сказал Реджи, сверкнув своими темными глазами, хотя Джеймс имел в виду совсем не это.

Со своего места на полу он поглядел на картину, затем – на темное небо над ней и глубоко вздохнул. Реджи был в чем-то прав. Ночью даже им пришлось карабкаться сюда с осторожностью.

– Ну можно хотя бы сказать ему, что мы заняли домик, – сказал Джеймс.

– Чтобы ему стало обидно? – уточнил Реджи. – Нет. Лучше просто забираться сюда тайком, когда двери заперты, а он спит.

– Он еще не спит, еще рано, – сказал Джеймс.

– Конечно не спит, – хмыкнул Реджи. – Он сидит и пялится на свой бревенчатый конструктор или рассказывает Неженке, как фигово быть одноруким.

– Тс-с.

– Не волнуйся, – сказал Реджи, – черта с два он нас услышит. У них вентиляторы на максимум включены, потому что эти дурики не открывают окна. Наверное, думают…

Он осекся.

– Что они думают? – спросил Джеймс и почти увидел, как Реджи пожимает плечами.

– Ты же не думаешь, что грузовик может протаранить дом? – спросил Реджи.

Джеймс немного подумал. Мысль была неприятной.

– Нет, – сказал он. – Сомневаюсь. – Он сделал паузу. – Надеюсь, нет.

– Да, – сказал Реджи. – Ясен пень.

По дороге прогрохотала машина. Завибрировали половицы. Картина Мэла Германа затряслась, на миг обретя новые смыслы, и затихла. Джеймс вздрогнул.

– Так или иначе, – сказал Реджи, – давай посмотрим правде в глаза. То, что Вилли больше не выпускают гулять, скорее к лучшему. Дома ему безопаснее. А с нами, на улице, ему больше не место.

– Но без него уже не то. – Джеймс нахмурился в ночное небо.

– Конечно не то, – сказал Реджи. – Но он и сам уже не тот. И ты тоже. И я. Мир не стоит на месте, Джеймс. Дети взрослеют. Дети меняются. Некоторые дети попадают в несчастные случаи и теряют руки. И что, нам сидеть и плакать из-за этого, что ли? Надо просто жить дальше и взрослеть.

Джеймс представил себе, как где-то внизу лежит на кровати Вилли и обнимает Неженку своей единственной рукой. Джеймс вдохнул ночной воздух и задержал дыхание, позволил прохладе наполнить легкие, распереть грудную клетку, ощутил тяжесть и мощь. Он растянулся на полу и обнаружил, что может нащупать стену домика пальцами ног: он все-таки рос.

– Мы все еще можем с ним общаться, – сказал Реджи, – я не против. Но кое-что нам придется делать без него. Оставлять его дома.

Джеймс выдохнул и ощутил покалывание в грудных мышцах. Он моргнул и подумал, что ночь похожа на черное зеркало, а те две звезды – это отражение его собственных глаз. Он почувствовал себя необъятным, как небо.

Идея вычеркнуть Вилли из компании отчего-то захватывала. Это напомнило ему набор команд на физкультуре: чтобы выиграть, нужно выбрать лучших игроков. Конечно, это казалось ему безжалостным. Но это же заставляло его чувствовать себя взрослым, который вынужден принимать трудные решения и жить с ними. Правда, неловко было размышлять об этом в домике на дереве, который принадлежал самому Вилли и где они втроем прочитали столько комиксов, сбросили столько маленьких зеленых парашютистов и так часто перешептывались, лежа бок о бок в спальных мешках.

– Взять мой план похищения Монстра, – сказал Реджи. – На это дело Вилли брать нельзя. По множеству причин. Или как ты это себе представляешь?

Джеймс колебался. Он собирался было убедить Реджи в том, что Монстра лучше не воровать, но ему расхотелось: он преисполнился новой, волнующей храбрости. Украсть Монстра? Почему бы и нет? Ему даже нравилось думать о том, как родители будут мерить дом шагами и беспокоиться за его безопасность. Иногда непослушание доставляло удовольствие, и он хотел отдаться ему, пожирать опасность и дышать риском так же, как Реджи Филдер.

– Что, по-твоему, с ним сделают? – спросил Реджи.

Джеймс моргнул.

– С кем?

– С тем парнем. Который водил серебристый грузовик. Что с ним сделают, когда поймают?

– Сам как думаешь? – помедлив, ответил Джеймс.

– Посадят. Скорее всего, надолго. Если докажут, что это сделал он, если докажут, что у него был серебристый грузовик и что именно им сбили Вилли и Грега? Могут даже приговорить к смертной казни.

Перед тем как ответить, Джеймс какое-то время прислушивался к их дыханию. Картину Мэла было почти не видно в темноте, но теперь-то Джеймс доподлинно знал, что мир Мэла состоит не из прямых линий и ярких цветов – он таинственен, зубаст и полон мук.

– Я думаю, вряд ли он отделается смертной казнью, – негромко сказал Джеймс. – Говорят, когда кто-то доводит взрослых до белого каления, им любые нарушения сходят с рук, потому что копы не могут посадить всех взрослых разом, это невозможно. Думаю, если его поймают, то все взрослые горожане вполне могут собраться вместе, пойти туда, где его будут держать – в участке или еще где, – и вытащить его оттуда. А потом отвезут куда-нибудь подальше от лишних глаз, в лес или в поле, и сделают с ним что-нибудь страшное.

– Насколько страшное? – спросил Реджи. – Убьют, что ли?

Джеймс не мог противиться жутким мыслям. В нем разожгла огонь и раздула ветер запретной свободы картина Мэла Германа.

– Если не хуже, – сказал он, – если не хуже, чем убьют, ведь он калечил и убивал детей. Взрослые с ума сходят, когда дело касается детей. Может, руку ему оторвут. За то, что Вилли потерял руку. Ну, типа, око за око, зуб за зуб.

– Бог ты мой, – сказал Реджи.

– А потом могут и продолжить. Говорят, когда взрослые за такое берутся, их уже не сдержать. Они становятся как стая волков. Ну вот представь, как волки раздирают… ну…

– Оленя.

– Да. И когда они пробуют мясо на вкус, то уже не могут остановиться. Взрослым-то самим не нравятся полиция, судьи и все такое. Потому что взрослые не любят, когда им указывают, что делать. Ну, сам понимаешь, они же взрослые. Так что они могут и не остановиться.

Реджи сглотнул.

– И что будет потом?

– После первой руки могут оторвать и вторую. – Джеймс пожал плечами. – А потом взять и отрубить ноги топором. И посмеяться над тем, как он будет пытаться уползти от них без ног и без рук.

– Господи.

– Может, они захотят, чтобы он даже не смотрел на детей. И выколют ему глаза. А потом захотят, чтобы он не чувствовал приятных вкусов, и отрежут язык. А потом кто-нибудь предложит отрезать ему заодно и нос, потому что в мире полно приятных запахов, например какао или свежескошенной травы.

– Боже мой.

– А потом они, наверное, просто бросят его там, без рук, без ног, без глаз, без лица, и он будет кататься туда-сюда в траве, как грудничок. Но не убьют, чтобы он подумал о содеянном, о том, как он убил одного ребенка и оторвал руку другому – эти бедные дети… И он будет лежать там, по нему будут ползать букашки, а крысы – обгладывать кожу. Но он не сможет плакать без глаз и кричать без языка. Знаешь, как долго человек умирает от голода?

– Не-а.

– Очень долго.

Звезды над головой утратили дружелюбие, превратились в угрожающие острия миллионов ножей. Лежа под их лучами, мальчики пристально смотрели на искаженную карту Мэла Германа – машинку, покойничка, сотни других, вероятно, насильственных сцен – и думали об убийце, который тоже мог попасть на эту карту, выпотрошенный и умирающий в одиночестве.

– Поделом, – рыкнул наконец Реджи, чем немного напугал Джеймса.