Едва познакомившись с Гарри, Артур Уизли, отец Рона, начинает забрасывать того вопросами о разного рода магловских приспособлениях. Мистера Уизли интересует, как работают электрические розетки, почта, телефон, а ответы неизменно вызывают бурю восторга. «Подумать только, Молли, – кричит он жене, – просто гениально, как ловко маглы справляются без магии!»
Трудно не умилиться его энтузиазму, но вообще-то по долгу службы мистер Уизли обязан глубоко разбираться в том, что касается маглов и их изобретений, а не приставать к Гарри с наивными детскими вопросами. И тем не менее, несмотря на свою очевидную некомпетентность, Артур Уизли слывет экспертом по маглам и вообще вольнодумцем-маглофилом, за что над ним посмеиваются волшебники более традиционных взглядов. Более того, у мистера Уизли нет сомнений в том, какой метод взаимодействия с миром является нормой, – конечно магия! Технологии же в его глазах не более чем паллиатив – изобретательной конструкции костыль, призванный компенсировать присущий маглам трагический изъян – неспособность колдовать.
В отношениях между маглами и волшебниками много неопределенности (об этом мы говорили в первой главе), но один аспект не вызывает сомнений: быть волшебником лучше, престижнее и вообще правильнее, чем быть маглом. Сова с приглашением в Хогвартс – выигрыш в лотерею, великое счастье и повод для самой лютой зависти. Неслучайно родители Лили и Петунии Эванс так носятся со своей младшей дочкой-волшебницей, что в упор не видят, как страдает их «обычная» старшая дочь. Те же, кто этого само собой разумеющегося превосходства не признает, – сплошь злобные ограниченные создания типа Вернона Дурсля или никчемного отца Вольдеморта Тома Реддла – старшего, пренебрегающего женой-волшебницей.
Культура маглов в такой картине мира достойна внимания в лучшем случае как объект снисходительного, экзотизирующего интереса – примерно как культура туземцев с точки зрения европейского путешественника-этнографа XIX века. Именно на этого старорежимного исследователя примитивных культур больше всего похож мистер Уизли – его доброжелательный, казалось бы, интерес к миру маглов в действительности направлен исключительно сверху вниз и не подразумевает никакого равенства.
Но маглам еще, можно сказать, повезло: никто, кроме совсем уж чокнутых расистов из числа темных волшебников, не считает возможным их уничтожать или обращать в рабство. Чтобы в полной мере оценить привилегированность их положения, достаточно вспомнить, как живется в мире магии домовым эльфам. Маглов просто не воспринимают как равных, в то время как эльфы, разумные и даже умеющие колдовать существа, находятся у волшебников в узаконенном и социально одобряемом рабстве. Те, у кого нет домовых эльфов, просто не могут их себе позволить – никакой этической подоплеки в отказе от рабовладения нет.
Более того, аболиционистские идеи в мире магии, похоже, вообще не популярны: Хогвартс полностью обслуживается десятками, если не сотнями домовых эльфов, но ни у кого – ни у преподавателей, ни у студентов – это обстоятельство не вызывает внутреннего протеста. Когда же Гермиона – единственная, кто не может спокойно пользоваться плодами рабского труда, – пытается бороться за освобождение домовых эльфов, она выглядит смешно и нелепо. Над ней посмеиваются не только соученики, но и сама Роулинг: название основанного Гермионой общества по-английски звучит как Society for the Promotion of Elfish Welfare – сокращенно SPEW, буквально «блевотина» (в русском переводе организация получила столь же неблагозвучное наименование ГАВНЭ – Гражданская ассоциация восстановления независимости эльфов). Даже Гарри, выросший в мире маглов и, соответственно, имеющий представление о ненормальности рабства, не может в полной мере разделить взгляды Гермионы – наслаждаясь вкуснейшим обедом, он не склонен особенно сопереживать тем, кто его приготовил.
Помимо неприкрытой эксплуатации домовых эльфов, есть в книгах о мальчике-волшебнике и другие спорные моменты. Так, Джоан Роулинг с наслаждением глумится над лишним весом Дадли Дурсля – безобразная полнота словно бы становится визуальным свидетельством его морального уродства. Тот же трюк писательница проделывает в отношении Крэбба и Гойла, прихвостней Драко Малфоя, а также дяди Вернона и его сестры тети Мардж – все они одновременно и уродливые толстяки, и пренеприятнейшие люди.
Ну и, наконец, абсолютное большинство персонажей поттеровского семикнижия (и сто процентов его главных героев) – белые. Кажется, что в мире магии практически не существует ни темнокожих людей, ни азиатов. Да, в Хогвартсе учатся сестры-двойняшки Парвати и Падма Патил, судя по именам, уроженки Индии, и первая любовь Гарри китаянка Чжоу Чанг – но на этом, собственно, все. Киноверсия немного корректирует расовый дисбаланс, но в книге дело обстоит именно так – по умолчанию все герои считаются белыми.
С точки зрения сегодняшнего читателя все это выглядит по меньшей мере диковато. Кое-какие особенности, конечно, можно объяснить тем, что свои первые книги о мальчике-волшебнике Джоан Роулинг писала тридцать лет назад, когда нравы и представления о норме были иными (так, в середине 1990-х никто особо не задумывался о бодипозитиве и расовой инклюзивности). Но благодушное принятие рабства таким образом едва ли можно оправдать.
Однако прежде чем выдвигать против писательницы (небезосновательные) обвинения в элитизме, расизме, фэтшейминге и прочих нехороших вещах, давайте подумаем, в чем может быть причина всего вышеперечисленного. И тут полезно вспомнить о выводе, к которому мы пришли в финале предыдущей главы, а именно о неразрывной связи «Гарри Поттера» с традициями классической английской литературы, в первую очередь викторианской и последовавшей за ней эдвардианской.
Англия, как известно, даже в XXI веке остается страной с аномально высоким уровнем социальной стратификации. Сословные границы, в других местах неразличимые или попросту давно не существующие, там лишь выцветают, но не стираются полностью. Иерархические барьеры, отделяющие высшие классы от средних и низших, стали несколько более проницаемыми, чем были даже пятьдесят лет тому назад, но по-прежнему присутствуют и влияют на жизнь общества.
Сохранение социальной иерархии, помимо прочего, предполагает, что высшие слои продолжают вызывать досужее (а также, скажем честно, несколько объективирующее) любопытство. И хотя, как остроумно замечает писательница Лора Томпсон в своей книге «Представьте шесть девочек», аристократия сегодня превратилась в «единственное меньшинство, над которым можно насмехаться без ущерба для политкорректности»[4], живой интерес к ее представителям, а главное, признание за ними некоего особого, легитимным образом закрепленного статуса сохраняется. Все понимают, что – по крайней мере, отчасти – аристократы до сих пор живут в своем диковинном мире – мире Дживса и Вустера, героев Ивлина Во, Нэнси Митфорд и «Аббатства Даунтон». Мир этот, конечно, меняется (едва ли кто-то всерьез ожидает от современного аристократа обязательной страсти к охоте или проживания в родовом замке), но все так же загадочен, так же изолирован от мира обычных людей, как – ну да, мир волшебников от мира маглов.
В своем чудесном романе «Мы с королевой» англичанка Сью Таунсенд конструирует гипотетическую ситуацию: в Англии провозглашается республика, и королевское семейство лишают всех привилегий, выселяют из Букингемского дворца и отправляют жить в лондонские трущобы, снабдив более чем скромным социальным пособием. Далее на протяжении трехсот страниц читатель может от души веселиться, наблюдая, как изнеженные представители самого что ни на есть высшего класса учатся одеваться без горничной, питаться без повара и лакеев, стоять в очереди за продуктами «по акции», самостоятельно завязывать шнурки на ботинках и бороться с тараканами – словом, делать то, о чем они прежде понятия не имели.
Примерно так же, вероятно, чувствовали бы себя волшебники, лишившиеся своих способностей и выброшенные в мир маглов (возможно, именно поэтому самые несчастные и жалкие герои у Роулинг – это неспособные колдовать сквибы, то ли беспомощные калеки, то ли обнищавшие лорды). Представьте: подметать пол, водить автомобиль, месить тесто или чинить сломанные очки – и все это без помощи магии, своими руками! Да лучше уж сразу в гроб, чем такое прозябание!
Неприспособленность к жизни вне своего круга и полная неосведомленность обо всем лежащем за его пределами – это не единственное, что роднит волшебников из книг Роулинг с архетипическими английскими аристократами. И те и другие учатся в особых закрытых школах для избранных: Хогвартс очевидным образом списан с Итона, Харроу или Рагби, куда просто так, «с улицы», не поступишь. И волшебники, и аристократы почти всегда находят друзей и партнеров среди себе подобных. Они даже разговаривают и одеваются по-особому – и у тех и у других есть специальные словечки, выражения и элементы гардероба, работающие на распознавание «свой – чужой».
Джордж Барнард. Частная школа Рагби. Ок. 1845 г.
Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection
Проще говоря, сообщество волшебников – замкнутое, чванливое, экстравагантное, привычно игнорирующее все, что не касается его напрямую, – сконструировано Джоан Роулинг по образу и подобию британской аристократии. Как и реальный высший класс, оно вызывает множество вопросов этического толка, но при этом обладает винтажным очарованием, которому трудно сопротивляться. «Мы бы рады освободиться и возненавидеть этот мир, – пишет Лора Томпсон, – и все же мы в большинстве своем не хотим, чтобы он исчез. Что мы будем делать без высших классов? Лишь бы их представитель вел себя в соответствии со статусом, озорно посмеиваясь над собственной эксцентричностью, – и эгалитарная Британия его извинит». Волшебники из «Гарри Поттера» в полной мере демонстрируют как обаятельную чудаковатость, так и способность к самоиронии, поэтому, как показывает практика, извинить их готова не только Британия, но и весь остальной мир.
Летом 1932 года дерзкий, чертовски харизматичный, невероятно амбициозный, но до поры не слишком удачливый британский политик сэр Освальд Эрнальд Мосли, 6-й баронет, представитель одного из древнейших и богатейших родов Англии, возвращается на родину из Италии, где провел два месяца в компании Бенито Муссолини. Политические методы итальянского автократа произвели на Мосли настолько сильное впечатление, что по возвращении он решает немедленно последовать по стопам дуче – так на свет появляется Британский союз фашистов, крупнейшая фашистская партия Великобритании. В последующие годы Мосли будет выводить на улицы крепких молодцов в черных рубашках, всегда готовых устроить потасовку с идейными противниками, выкрикивать антисемитские и антиирландские лозунги, зиговать на многотысячных митингах, требовать массовых репрессий социалистов и коммунистов, а также призывать к роспуску парламента и установлению в Англии авторитарной формы правления.
В 1933 году умирает первая жена Освальда Мосли, и после некоторого колебания он наконец решает жениться на своей давней любовнице, тоже аристократке, красавице и светской львице Диане Митфорд – кстати, младшей сестре упомянутой немного выше романистки Нэнси Митфорд. Скромную свадьбу празднуют в 1936 году в нацистской Германии, причем первый тост за новобрачных произносит близкий друг жениха Йозеф Геббельс, а второй – лично Адольф Гитлер, посажёный отец невесты.
Новоиспеченная леди Диана Мосли становится верной соратницей и единомышленницей своего супруга. Но еще большую одержимость нацизмом демонстрирует младшая сестра Дианы – Юнити Митфорд, буквально зачарованная фюрером и его идеями. Чувства ее настолько сильны, что в сентябре 1939-го, в день начала войны между Британией и Германией, молодая аристократка пытается застрелиться из пистолета, некогда подаренного ей Гитлером в знак дружбы.
Сестрами Митфорд список деятельных сторонников Освальда Мосли из высших слоев общества не исчерпывается. Практически сразу после возникновения Британского союза фашистов под его знамена встал газетный магнат сэр Гарольд Хармсворт, виконт Ротермир, один из наиболее влиятельных людей в мире британских медиа и преданный поклонник фюрера. Во время Первой мировой войны сэр Гарольд потерял на фронте двоих сыновей и потому не допускал мысли о новом противостоянии Британии и Германии. Более того, ему казалось, что «дряхлеющей» Англии самой надлежит ориентироваться на обновленный, брызжущий молодой энергией гитлеровский Третий рейх.
В 1930-е годы многие британские аристократы, привыкшие считать себя центром мира и мерой всех вещей, и правда симпатизировали фашизму с его неприкрытым элитизмом и доведенной до абсолюта ксенофобией. Однако утверждать, что подобные настроения были мейнстримом и нормой, все же несправедливо.
В 1938 году, когда популярность Освальда Мосли достигает своего пика, выходит книга известного писателя-сатирика Пелама Гренвилла Вудхауса «Кодекс Вустеров». В ней впервые появляется персонаж по имени Родерик Спод, наследник графского титула и вождь фашистской партии «Спасители Британии». Спод буквально помешан на форме мужских коленей, по которым истинного британца якобы можно отличить от презренного инородца, – именно поэтому сторонники графа, сумрачные ребята с тяжелыми кулаками, всегда носят обнажающие колени черные шорты. «Им просто не досталось черных рубашек», – меланхолично комментирует эту деталь один из героев романа, приятель Берти Вустера Гасси Финк-Ноттл, обыгрывая тем самым фонетическое сходство английских слов shorts (шорты) и shirts (рубашки). Однако у брутального, агрессивного, подчеркнуто маскулинного Спода есть свой позорный и смешной скелет в шкафу: на протяжении многих лет он был владельцем и главным модельером магазина, торгующего пикантным женским бельем, и ради сохранения этой тайны он готов на многое…
В Родерике Споде читатели без труда опознавали сэра Освальда Мосли. «Особенные» колени здесь выступали в качестве комического аналога «лицевого угла» – псевдонаучной нацистской теории, позволявшей определить принадлежность человека к «неполноценным» расам посредством несложных антропометрических измерений. Черные шорты пародировали черные рубашки последователей Мосли, а взрывной характер Спода прозрачно намекал на общеизвестную резкость вождя Британского союза фашистов. Книга Вудхауса моментально стала бестселлером. Мосли был взбешен, а его жена, прекрасная леди Диана, пыталась задействовать обширные социальные связи для того, чтобы не допустить публикации в газетах хвалебных отзывов на роман, – впрочем, безуспешно. «Кодекс Вустеров» читали и обсуждали, над Мосли откровенно потешались. В сущности, Пелам Гренвилл Вудхаус применил к Освальду Мосли хорошо известное всем фанатам «Гарри Поттера» заклинание «Ридикулюс!» – осмеянное и униженное зло лишилось значительной части своей темной притягательности. И если накануне Второй мировой войны Англия не попала в полной мере под обаяние нацизма, благодарить за это нужно в том числе Дживса с Вустером и их создателя.
Вудхаус не был аристократом в строгом смысле слова – его семья принадлежала к младшей ветви рода графов Кимберли, то есть не имела ни земель, ни титула. Однако он вырос в окружении представителей высших сословий и в значительной степени был сформирован их ценностями и представлениями о правильном и неправильном.
А вот Джессика Митфорд – младшая сестра уже известных нам Нэнси (писательницы), Дианы (супруги Освальда Мосли) и Юнити (преданной поклонницы Гитлера) – аристократкой, в отличие от Вудхауса, была. Но помимо этого, она была коммунисткой, борцом за права женщин, участницей Гражданской войны в Испании и одной из самых последовательных противниц идей нацизма и фашизма в Великобритании. Совсем еще юная Джессика вступила с ними в непримиримую борьбу, продолжавшуюся вплоть до самой ее смерти. Кстати, именно в честь бесстрашной Джессики назвала свою старшую дочь Джоан Роулинг.
Другой представительницей знатного рода, решительно выступившей против фашизма, была баронесса Вайолет Асквит – близкая подруга и соратница Уинстона Черчилля, одна из сравнительно немногочисленных женщин-политиков межвоенной эпохи. В замужестве она носила фамилию Бонэм Картер, и актриса Хелена Бонэм Картер, сыгравшая в экранизации «Гарри Поттера» Беллатрису Лестрейндж, – ее родная внучка. Вайолет категорически отвергала так называемую политику «умиротворения агрессора», которую проводил тогдашний премьер-министр Невилл Чемберлен, и всеми силами боролась против Мюнхенского сговора. Когда же избежать его, вопреки всем протестам, не удалось, превратила собственный загородный особняк в приют для словацких и чешских беженцев, вынужденных спасаться от нацистов. Леди Асквит создала несколько антифашистских обществ (в том числе женских), и речи, которые она в них произносила, отличались такой страстностью и убедительностью, что, составляя список лиц, после оккупации Англии подлежащих аресту в первую очередь, фюрер собственной рукой вписал в него неистовую баронессу.
Словом, на темную сторону перешли далеко не все английские аристократы – даже не большинство. Покуда одни английские лорды и пэры мечтали о нацистском перевороте и единении с Гитлером, другие храбро сражались и погибали на фронтах Второй мировой, защищая родину от германского фашизма, а их сестры, жены и дочери ухаживали за ранеными в военных госпиталях.
Ситуация кажется знакомой, не так ли? Если посмотреть на волшебников как на социальную страту, нам придется признать, что все они по большому счету высокомерны, вызывающе экстравагантны (во всяком случае, с точки зрения магла), нелюбопытны и вопиюще невежественны в большинстве вопросов, не имеющих отношения к магии. Но – как и в случае с английской аристократией – это не означает, что любой волшебник автоматически готов сделать следующий шаг и присягнуть нацистским идеям Темного Лорда или его предшественника Геллерта Грин-де-Вальда (кстати, в этом персонаже отчетливо чувствуется параллель с фигурой Освальда Мосли).
Да, часть волшебников бредит чистотой крови, а маглов, кентавров, гоблинов и домовых эльфов воспринимает как бессловесный и бесправный скот. Но куда больше тех, кто готов бросить Пожирателям Смерти вызов – в том числе ценой собственной жизни, как это сделали Джеймс и Лили Поттер, Фред Уизли, Римус Люпин и многие другие «хорошие» волшебники.
Иными словами, умеренный, глубоко укорененный в британских традициях элитизм в мире магии нормален и даже симпатичен, поскольку вполне соответствует своду непреложных правил и сумме общественных ожиданий. А вот агрессивная ксенофобия, нацизм и террор, практикуемые Пожирателями Смерти, для большинства волшебников решительно неприемлемы. «Мосли любил Британию и ждал, пока она его призовет, – писал австралийский писатель, поэт и журналист Клайв Джеймс, – не понимая, что главная причина любить Британию в том и заключается, что она не станет призывать ни его, ни кого-то ему подобного»[5]. Вольдеморт мог сколько угодно твердить, что стоит на страже традиций и защищает священные права, а также, пользуясь выражением Гитлера, «жизненное пространство» чистокровных магов от плебса и грязнокровок. Для абсолютного большинства волшебников его радикализм лежал за пределами нормы.
Допустим, на волшебников в романах о Гарри Поттере и правда следует смотреть сквозь призму английских социальных реалий. Если признать, что магический мир фактически списан с канонизированного, мифологизированного и многократно воспетого в классической литературе мира британской аристократии, многие нюансы станут понятнее и человечнее. Но все-таки как быть с рабством?..
Добби, домовый эльф семейства Малфоев и верный друг Гарри, не самый ординарный представитель своего вида. Он отлично осведомлен о несправедливости собственного положения, тяготится им и мечтает о свободе. А получив ее, немедленно начинает распространять революционные идеи среди соплеменников и… не имеет ни малейшего успеха. Домовые эльфы Хогвартса Добби откровенно сторонятся, Кикимер, старый домовик-дворецкий в доме Блэков, его презирает, никто и слышать не хочет о борьбе за какие-то права, а развернутые «свободным эльфом» агитация и пропаганда не вызывают в адресатах ничего, кроме недоумения и неловкости. Казалось бы, порабощенные домовики должны ненавидеть своих угнетателей и всей душой стремиться на волю – но нет.
Эта картина – неприглядная, с какой стороны ни посмотри, – тоже, на самом деле, не случайный элемент созданного Роулинг мира. Как мы уже выяснили, иерархия, помимо прочего, подразумевает соответствие каждого сословия определенным – едва ли не со Средних веков сохраняющимся – стандартам. Так, высшие классы имеют право на множество привилегий, в обмен на которые обязаны по-отечески направлять и защищать тех, кто находится на социальной лестнице ниже их. Низшие же слои должны подчиняться высшим, полагаясь в то же время на их справедливость и покровительство. И плохой считается не сама эта конструкция, а лишь недолжное исполнение ее участниками своих обязательств. Несправедливость и жестокость аристократа к подданным так же предосудительна, как сопротивление подданных его законным требованиям.
А теперь давайте вглядимся в ситуацию с домовыми эльфами более пристально. Мы ни разу не слышим о том, чтобы их кто-то покупал или продавал. Судя по всему, эльфы подобны римским verna, в полном смысле слова домашним (то есть живущим в одной семье из поколения в поколение) рабам, которых продают лишь в случае крайней нужды, причем это считается сразу и позором, и трагедией для продающего. Мы знаем, что эльфы привязаны к господам неким особым заклятьем, но логично предположить, что заклятье это действует в обе стороны: точно так же, как эльф не может сбежать от хозяина, хозяин не может избавиться от эльфа иначе, кроме как подарив тому одежду, а вместе с ней и свободу.
Коротко говоря, власть хозяина над эльфом не безусловна, но регламентируется определенными правилами. Малфои, истязающие и унижающие Добби, эти правила нарушают, побуждая того законным образом стремиться к свободе. Эльфы Хогвартса, очевидно, чувствуют себя более защищенно, с ними обращаются в соответствии с установленными обычаями, и это лишает их стимулов и формальных оснований для бунта.
За норму в мире Джоан Роулинг принят британский классовый тип общественной организации, и порицания, как уже было сказано выше, заслуживает лишь некорректная его реализация. Противопоставляются в нем, соответственно, не иерархичность, с одной стороны, и эгалитаризм – с другой, но сдержанный элитизм и радикальный нацизм, «хорошее» (то есть патриархальное, семейное) рабство и рабство «плохое» – жестокое, унизительное, сопряженное с физическими страданиями.
Вы не поверите, но даже фактически легализованная неприязнь к толстякам и лилейно-белая кожа главных героев Джоан Роулинг тоже напрямую связаны с подчеркнутой «английскостью» «Гарри Поттера» в целом и с субкультурой британских закрытых школ в частности.
В 1857 году Томас Хьюз выпускает роман «Школьные годы Тома Брауна», в котором – впервые в английской литературе – детально описывает жизнь ученика привилегированной школы-пансиона. Главный герой (очевидное альтер эго автора, выпускника школы Рагби) пытается освоиться в жестком мире подростков, тоскует по дому, сталкивается с буллингом, но в конце концов встречает мудрого наставника в лице директора школы и с его помощью обретает верного друга на всю жизнь – новенького мальчика, которому становится защитником и покровителем. А еще – и это для героя чуть ли не важнее всего – осваивает спортивные игры (в первую очередь крикет), любовь и отраду его школьных лет.
Прототипом упомянутого Хьюзом наставника был доктор Томас Арнолд – директор школы Рагби и признанный реформатор английского школьного образования. Так, именно с фигурой Арнолда принято связывать ту особую роль, которую спорт начинает играть в воспитании британского джентльмена в Викторианскую эпоху. Если еще в начале XIX века юные наследники громких титулов и больших состояний взрослели в условиях относительно тепличных, то с распространением идей Арнолда ситуация меняется. Теперь ученики частных школ с младых ногтей приобщаются к регби, поло и крикету, причем успехи в спорте становятся едва ли не престижнее достижений в учебе как таковой.
Судя по всему, лично Томас Арнолд не имел в виду такого резкого смещения академического баланса в сторону физического развития (сам он к спорту относился без особого энтузиазма), но, так или иначе, уже ко времени написания «Школьных лет Тома Брауна» спорт становится подлинным фундаментом британской школьной жизни. Изначально это несколько маниакальное увлечение объяснялось тем, что спортивные игры развивали в будущих хозяевах империи отвагу, выносливость и лидерские качества, а также учили «управлять другими и сдерживать себя». Но даже после того как данное утверждение утратило политическую актуальность, физическая подготовка в частных школах осталась объектом почти религиозного культа.
Томас Бремонд. Матч по крикету на фоне поместья Кэнфорд. 1855 г.
Private collection / Wikimedia Commons
Именно его обыгрывает в своих романах Джоан Роулинг. Выдуманный писательницей квиддич с его головоломными правилами, сложным инвентарем и преданными болельщиками, очевидно, отсылает к крикету, которым бредил Том Браун из романа Томаса Хьюза (в крикете даже мячи бывают разных цветов и размеров). Впрочем, с точки зрения травмоопасности квиддич ближе к ранним, максимально жестким и контактным версиям футбола, практиковавшимся в Викторианскую эпоху, – так, в 1840-х годах в одной только школе Винчестер в ходе футбольных матчей погибло по меньшей мере четыре мальчика и еще несколько десятков попали в больницу с переломами.
Нетрудно догадаться, что где культ спорта, там и культ спортивного тела. К середине XIX века на смену представлению о бледной анемичности как маркере высокого положения в обществе приходит новый императив: отныне представитель элиты должен быть спортивным, мускулистым и поджарым. Слабость, лишний вес и прочие физические несовершенства из чисто телесной сферы переходят в сферу нравственную – они словно бы сигнализируют о том, что в небезупречном теле здорового духа быть не может. Если человек не соответствует определенным требованиям внешне, с ним, скорее всего, что-то не так и в более глобальном смысле. И знаменитая цитата из романа Оскара Уайлда «Портрет Дориана Грея», иронично вложенная в уста главного злодея, лорда Генри, во многом отражает подобный взгляд: «Только пустые, ограниченные люди не судят по внешности. Подлинная тайна жизни заключена в зримом, а не в сокровенном…»
Сначала эти стандарты распространялись лишь на принадлежащих высшему классу юношей и мужчин, однако довольно быстро, уже к 1860-м годам, начали применяться и к девочкам. Верховая езда, стрельба из лука, крокет (не путать с более энергозатратным крикетом), а позже гольф и теннис – все это призвано было выковать стройные и спортивные женские тела.
Словом, для представителей элиты подтянутая худоба становится нормой, а отклонения от нее сигнализируют о недостатках, скорее всего, выходящих за пределы сферы сугубо телесной. Так, едва ли не первое, что мы узнаем о Дадли Дурсле, – это что он не просто «жирный» и ненавидит спорт, но что единственные упражнения, которые ему по душе, – это «дать кому-нибудь пинка». Лишний вес делает человека аутсайдером, подозрительной личностью, потенциальным негодяем и, соответственно, легальным объектом для буллинга – что мы и наблюдаем в исполнении Джоан Роулинг.
То же самое можно сказать и о расовой принадлежности большинства героев «Гарри Поттера». В элитарной консервативной школе вроде Хогвартса естественным образом будут преобладать европейцы. Да, там может найтись место представителям колониальной и постколониальной индийской элиты – в конце концов, отправил же архитектор современной индийской государственности Джавахарлал Неру свою дочь Индиру Ганди учиться в Оксфорд. Вероятно, дочь перебравшегося в Британию китайского миллиардера тоже может – с известными оговорками – рассчитывать на поступление в престижную частную школу. Но даже их присутствие будет восприниматься как исключение из общего правила – такое же, как присутствие в Хогвартсе сестер Патил и Чжоу Чанг.
Классический расизм, фактически лишенный реального объекта, на протяжении долгого времени подменялся в британских частных школах расизмом социальным, направленным на выходцев из более низких общественных страт. В Хогвартсе функции небелых людей тоже до некоторой степени берут на себя дети маглов (грязнокровки) и бедняки вроде Уизли – именно на них направлено презрение со стороны местной знати. Но это отторжение касается по большей части классовых и имущественных предрассудков, а не цвета кожи – по умолчанию единого для всех.
Конечно, сказать, что сегодня в Англии такой подход принят повсеместно, будет огромным преувеличением. Как и везде, понятие универсальной нормы там размывается и либерализуется: норма сегодня не точка, но континуум. Медики установили, что в большинстве случаев вес, который многим кажется лишним, не влияет на физическое здоровье – что уж говорить о душевных свойствах. Расовая и даже социальная дискриминация медленно, но неуклонно уходят в прошлое. В Англии в силу исторических особенностей, пожалуй, процесс идет немного медленнее, однако направление его ровно то же, что и в других странах. За тридцать лет, прошедших с выхода «Философского камня», был проделан большой путь. Более того, в своих романах писательница воспроизводит даже не современную ей реальность, а куда более консервативную – смещенную в прошлое, в область британского общественного уклада, сформированного и кодифицированного в первую очередь в викторианское время.
Все это подводит нас к более ясному пониманию еще одного аспекта «Гарри Поттера». Его глубокая укорененность в специфически английской традиции не сводится исключительно к литературным аллюзиям и отсылкам, о которых мы говорили подробно во второй главе. В своих книгах писательница транслирует ценности, которые мы без колебаний можем отнести к сфере британской культуры как таковой, понятой максимально широко и включающей в себя в том числе культуру социальную и политическую. Да, сегодня многие из этих ценностей кажутся нам устаревшими, но, помимо прочего, именно в их старомодности, в их благородной патинированности и заключена неотразимая притягательность историй о мальчике-волшебнике.
Мы привыкли думать о «Гарри Поттере» как об актуальной словесности, а меж тем правильнее было бы отнести его к категории книг вневременных, внеположных новейшим тенденциям, фиксирующих картину не столько реальную и тем более нормативную, сколько мифологизированную и идеализированно-традиционную. И именно поэтому к ним не следует подходить с современным политкорректным аршином – точно так же, как не пытаемся мы предъявить претензии этического характера романам Чарльза Диккенса, Агаты Кристи или Дороти Сэйерс, с которыми семикнижие Джоан Роулинг состоит в родстве не только, с позволения сказать, кровном, но и духовном.
Однако объяснять решительно все в романах о Гарри Поттере тем несомненным фактом, что это очень английские – во всех смыслах слова – книжки, едва ли разумно. Более того, пока мы сумели разобраться лишь с тем, почему не стоит так уж страстно обвинять Джоан Роулинг и ее героев в грехах расизма – обычного и социального, а также фэтшейминга, элитизма и просто общего высокомерия. Словом, мы обсудили то, чего в книгах писательницы нет – или, во всяком случае, нет в том смысле, который в это вкладывают сегодняшние активисты. Теперь же пришло время поговорить о том, какие ценности в них есть.
Все мы неоднократно слышали, что, несмотря на ведьмовскую атрибутику, так часто отпугивающую наиболее правоверных читателей, «Гарри Поттер» – книга сугубо христианская. В Гарри – добровольно умирающем ради спасения мира от великой скверны, а после воскресающем, – легко увидеть Христа, в его друзьях – апостолов, а в Вольдеморте – исконного врага рода человеческого.
Спорить здесь не с чем – христианские аллюзии в романах Роулинг лежат буквально на поверхности, о них рассказывает в интервью сама писательница, и даже более или менее прогрессивные клирики разных конфессий их не отрицают. В сущности, именно ценности, которые мы привыкли соотносить с христианством, формируют идейный костяк поттерианы. Однако устройство его чуть сложнее, чем может показаться на первый взгляд.
Отношения самой Джоан Роулинг с христианством лучше всего описываются фразой «все сложно». Семья ее никогда не была религиозной, хотя формально причисляла себя к англиканской церкви. В середине 1990-х, активно работая над «Философским камнем», Джоан начинает периодически посещать пресвитерианскую церковь Шотландии, имеющую – как и другие церкви, восходящие к кальвинистской ветви протестантизма, – репутацию более суровой и требовательной по сравнению с англиканской.
В случае Роулинг за этим вряд ли стояло какое-то волевое осознанное решение. В Эдинбурге, где будущая создательница «Гарри Поттера» в то время жила, пресвитерианская церковь Шотландии была, в общем-то, выбором по умолчанию, и любой человек, испытывающий тягу к Богу, с большой вероятностью именно там и оказывался. Но также нельзя исключить, что какие-то постулаты именно этой ветви протестантизма оказались Роулинг близки и созвучны.
Так или иначе, церковные практики в жизни писательницы не укоренились, и верующим в каноническом смысле слова человеком она не стала. «По правде сказать, я, как Грэм Грин, верю в то, что однажды вера моя вернется, – так сформулировала свои религиозные чувства сама Роулинг в 2007 году в интервью каналу MTV, приуроченному к выходу “Даров Смерти”. – Я постоянно об этом думаю. Если бы кто-то взялся на протяжении недели регулярно задавать мне один и тот же вопрос: верю ли я в жизнь после смерти, – положительных ответов, мне кажется, в итоге накопилось бы больше. Но иногда что-то во мне восстает против этой мысли. В общем, все это бесконечно меня занимает, волнует и тревожит – думаю, по моим книгам это должно быть очень заметно».
С последним утверждением не поспоришь – и правда заметно. И простым параллелизмом Гарри = Спаситель христианский слой в книгах о мальчике-волшебнике не исчерпывается.
В предыдущей главе мы подробно обсудили первый эпиграф к «Дарам Смерти», взятый из Эсхила, и пришли к выводу, что по большому счету особого смысла – за вычетом декоративного – в нем нет. А вот на втором эпиграфе – цитате из «Плодов уединения в размышлениях и максимах» Уильяма Пенна, влиятельного представителя религиозно-общественного движения квакеров конца XVII века, – стоит остановиться подробнее. Мы помним Пенна сегодня преимущественно как основателя американского штата Пенсильвания, но для современников он был фигурой очень большого масштаба, совмещающей в себе духовное визионерство с политическими амбициями.
Его «Плоды уединения» не трактат, но собрание разного рода афоризмов в духе «Характеров» Жана де Лабрюйера или «Максим» Франсуа де Ларошфуко. Однако в силу специфических религиозных взглядов автора «Плоды», конечно же, проникнуты христианскими мотивами в куда большей степени, чем сочинения его французских современников. Итак, какой же фрагмент выбрала в качестве эпиграфа к завершающей книге своего цикла Джоан Роулинг? Как и в случае с Эсхилом, в первую очередь очень красивый: «Смерть пересекает наш мир подобно тому, как дружба пересекает моря, – друзья всегда живут один в другом. Ибо их потребность в друг друге, любовь и жизнь в ней всесущи. В этом божественном стекле они видят лица друг друга, и беседа их столь же вольна, сколь чиста. Таково утешение дружбы, ибо хотя о них и можно сказать, что им предстоит умереть, все же их дружба и единение существуют, в наилучшем из смыслов, вечно, поскольку и то и другое бессмертно»[6].
Мысль выражена достаточно затейливо, в традициях религиозной литературы того времени, но общий смысл ее понятен: дружба сильнее смерти. Для нас же важно то, что в ней в одном контексте, в тесной сцепке друг с другом появляются два основополагающих для всей философии Роулинг понятия: смерть и дружба.
Начнем, пожалуй, с первого из них.
Смерть, казалось бы, не слишком подходящая тема для детской книжки, однако именно со смерти – окончательной для Лили и Джеймса Поттеров и временной, мнимой для Вольдеморта – «Гарри Поттер» начинается. Смертью же – на этот раз окончательной для Вольдеморта и самой настоящей, хотя и временной, для самого Гарри – цикл заканчивается. В промежутке нас тоже ждет изрядное количество смертей: погибают Седрик Диггори, любимый крестный Гарри Сириус Блэк, сова Букля, свободный эльф Добби, веселый Фред Уизли, Грозный глаз Грюм, бесстрашный Северус Снейп, трагический Римус Люпин и его жена Тонкс… И это еще не считая множества несценических персонажей – как волшебников, так и маглов.
Но помимо смерти, если можно так выразиться, практической, предметной в книгах Роулинг присутствует еще и смерть метафизическая. Принявшая телесную форму Смерть из сказки Зайчихи Шутихи приносит в мир людей артефакты, которые в конечном счете помогают силам добра одержать победу над силами зла. Смерть Лили Поттер становится мистическим выкупом за жизнь ее сына. Смерть манит Гарри образами родителей из зеркала Еиналеж. Сложным образом срежиссированная смерть Дамблдора оборачивается символическим искуплением грехов его юности. На могиле родителей Гарри читает многозначительную фразу из Первого послания апостола Павла коринфянам «Последний же враг истребится – смерть». Ну и, наконец, сам Гарри добровольно шагает навстречу смерти, чтобы на том берегу встретить мертвого наставника – и, вернувшись, продолжить борьбу.
Смерть неотделима и от образа великого врага Гарри – Вольдеморта, самое имя которого содержит в себе ее зловещий отзвук. Вольдеморт буквально одержим смертью. Он презирает собственную мать, которая, будучи волшебницей, не смогла тем не менее выжить. Смерть – вернее, физическое уклонение от нее – становится для Вольдеморта сверхидеей, которой он отдается без остатка. Чтобы расщепить и тем самым обезопасить свою душу, по частям упрятав ее в одушевленные и неодушевленные объекты-крестражи, Вольдеморт, подобно вампиру, раз за разом идет на убийство: чтобы он жил, другие должны умирать. Главное для него – продолжать существовать как можно дольше, в идеале – вечно, и все остальное закономерно следует из этого противоестественного желания. Вольдеморт не живет, чтобы злодействовать. Он вынужден злодействовать ради того, чтобы жить.
На светлой стороне к смерти относятся в корне иначе. Для Гарри и его друзей смерть тела естественна и непреложна, к ней не следует стремиться прежде времени, но и любой ценой избегать ее также не стоит. Не всякая жизнь достойна того, чтобы ее проживать, есть многое, ради чего не жалко умереть, и порой признать это – наилучший выбор. Так, в Запретном лесу, стоя перед уже занесшим волшебную палочку Вольдемортом, Гарри выпускает из пальцев Воскрешающий камень, отказываясь прибегнуть к его призрачным чарам даже перед лицом неминуемой гибели.
Так же не случайно, что в ответ на яростный крик Вольдеморта: «Нет ничего хуже смерти!» Дамблдор спокойно отвечает: «Неспособность понять, что таких вещей множество, всегда была твоей величайшей слабостью». Цепляясь за физическое существование, Вольдеморт перестает быть живым человеком, но становится абсолютным, беспримесным злом в оболочке, лишь отчасти хранящей антропоморфные черты. Ценно ли такое бессмертие? Для Гарри и Дамблдора – определенно нет. В сущности, оно и бессмертием-то считаться не может, потому что бессмертие предполагает наличие субъекта – собственно, того, кто бессмертен. Здесь же на месте личности зияет пугающая черная дыра с рваными краями.
Но что же тогда истинное бессмертие в мире Роулинг? На этот вопрос ответить не так просто. Никто из героев семикнижия не говорит о жизни после смерти – по крайней мере, в том смысле, в котором в нее на протяжении недели чаще верит, чем не верит сама писательница. В «Гарри Поттере» нет рассуждений о загробном мире, о воздаянии за грехи, и даже потусторонний вокзал Кингс-Кросс, на котором встречаются и беседуют мертвые Гарри и Дамблдор, определенно не является ни адом, ни раем. У волшебников нет похоронных ритуалов, сулящих встречу в ином мире. Ни в какой момент Гарри не чувствует согревающего присутствия родительских душ, а все контакты с умершими близкими – будь то посредством движущихся портретов или магического зеркала – не более чем горькая иллюзия. Завеса смерти, за которую проваливается Сириус, непроницаема – тому, кто прошел сквозь нее, нет пути назад.
Но отсутствие простой и надежной веры в то, что в посмертии нас ждет что-то соразмерное прижизненным заслугам, не означает, что все дозволено, – совсем наоборот. Достойная жизнь – а также достойная смерть – самоценны и не зависят от обещанных наказаний или наград.
В таком подходе есть что-то очень близкое философии стоиков, полагавших, что наивысшее благо – это жить в соответствии с велениями собственного разума и что подлинное бессмертие – это бессмертие в человеческой памяти. К этому и надлежит стремиться, не слишком задумываясь о том, что ждет нас за последней чертой. Так, стоики допускали и даже одобряли самопожертвование, если оно служит благородной цели и решение принимается осознанно. При этом они не то чтобы исключали бессмертие души – просто для них этот вопрос относился к числу тех, на которые человеку не дано ни ответить, ни повлиять, а значит, тратить на него силы неразумно – равно как и ставить свою жизнь в зависимость от того, что, возможно, ждет нас по ее окончании.
Однако стоики не единственные, кто приходит на ум в связи с отношением Гарри и его друзей к проблеме смерти и бессмертия. Для верующих пресвитерианцев (к числу которых, напомним, по крайней мере некоторое время принадлежала Джоан Роулинг) судьба человека предопределена волей Божией – одни спасутся, другие будут прокляты в силу своей изначальной избранности или отверженности, и это решение принято еще до их рождения. Теоретически считается, что признаком избранности может служить истинная вера, но даже этот критерий зыбок и ненадежен: а вдруг вера, которую ты считаешь истинной, на самом деле лишь мимикрирует под таковую? Коротко говоря, выяснить, к какой категории – благословенных агнцев или проклятых козлищ – человек относится, невозможно, а значит, лучшее, что можно сделать, – это жить, руководствуясь собственной совестью и уповая на Божью милость. И один из элементов праведной жизни – это готовность посмотреть в глаза собственной смертности и принять ее без радости, но с готовностью.
Именно так – в соответствии с максимой «делай что должно, и будь что будет» – живут светлые маги. Как мы помним, даже третий брат из «Сказки о трех братьях», обладатель мантии-невидимки, прожив долгую и счастливую жизнь, скидывает волшебный покров и умирает. Более того, при выборе между бесчестьем, подлостью или предательством, с одной стороны, и смертью – с другой, всегда следует выбирать смерть. Отдаваясь смерти, не противясь ей, признавая ее неизбежность, представители партии Гарри и Дамблдора берут над ней верх.
Для адептов черной магии, напротив, смерть означает конец всему, а потому она решительно неприемлема и уклонение от нее оправдывает любые преступления и предательства. Но, сопротивляясь смерти, Вольдеморт и его присные тем самым оказываются в ее безраздельной власти – недаром Темный Лорд погибает в весьма скромном по волшебным меркам возрасте семидесяти одного года.
Принципиальная разница в подходах – принятие человеческой смертности или ее отвержение – не только отличает «хороших» героев от «плохих», но и перекидывает мостик от мира волшебства к миру христианства. Тот, кто отрицает смерть, будет проклят – или, опираясь на пресвитерианский догмат о предопределении, проклят изначально. Тот, кто встречает смерть мужественно, уже спасен – или, по крайней мере, обретет истинное бессмертие в благодарной памяти тех, за кого отдал жизнь.
Разобравшись со смертью, самое время обратиться ко второй составляющей эпиграфа, а именно к дружбе.
В своем трактате «Никомахова этика» Аристотель описывает три типа дружеских связей. Во-первых, это дружба ради пользы или помощи – от партнера в таком случае ожидаются некоторые блага, которые иным путем приобрести было бы затруднительно. Во-вторых, это дружба ради удовольствия: к примеру, ты наслаждаешься остроумием или восхищаешься приятным голосом своего друга и проводишь с ним время ради этого сладкого чувства. Оба эти формата дружбы предполагают элемент корысти: в первом случае материальной, во втором – эмоциональной. И в обоих случаях «друг», как мы бы сказали сегодня, объективируется: с ним дружат не ради него самого, но исключительно ради себя. Дружбы эти непостоянны и рушатся в тот момент, когда иссякают породившие их польза или удовольствие.
Но есть, согласно Аристотелю, третий тип дружбы – дружба совершенная. Она бывает «между людьми добродетельными и по добродетели друг другу подобными, ибо они одинаково желают друг для друга собственно блага постольку, поскольку добродетельны, а добродетельны они сами по себе. А те, кто желают друзьям блага ради них, друзья по преимуществу. Действительно, они относятся так друг к другу благодаря самим себе и не в силу посторонних обстоятельств, потому и дружба их остается постоянной, покуда они добродетельны, добродетель же – это нечто постоянное»[7]. Иными словами, истинная дружба основывается на равенстве и глубинном душевном родстве, а кроме того, она не подвластна времени, в отличие от тактических альянсов, основанных на собственном интересе – корыстном или нет.
В «Гарри Поттере» Роулинг показывает нам все три типа дружбы. Отношения между Драко Малфоем и его прихвостнями – это, конечно, дружба ради выгоды. Малфой в результате получает свиту, готовую, если нужно, ради его защиты пустить в ход кулаки. Но дружба с богатым и популярным мальчиком также сулит существенные выгоды – как прагматические, так и статусные – самим Крэббу, Гойлу и Милисенте Булстроуд.
Примером второго типа дружбы может с известными оговорками считаться отношение к Вольдеморту со стороны его наиболее фанатичных приверженцев, таких как Берти Крауч Младший или Беллатриса Лестрейндж. Они явно заворожены, зачарованы обаянием Темного Лорда, они боготворят его, получая от самого факта близости к нему странное, извращенное удовольствие. Можно ли назвать чувства кого-либо из них истинной дружбой? Едва ли – слишком уж мало в этих отношениях равенства и взаимности. Зависит ли эта привязанность от обстоятельств? Сложно сказать – в трудный момент ни Берти, ни Беллатриса не отступаются от своего повелителя. Однако что произошло бы, случись Вольдеморту хотя бы немного измениться, предсказать, в общем, несложно: едва ли кто-то даже из самых верных сторонников захотел бы присягнуть ему, лишись он своей страшной, но притягательной силы.
И наконец, дружба между Гарри, Роном и Гермионой – достойный образец дружбы, которую Аристотель счел бы совершенной. Несмотря на особое предназначение Гарри, их отношения основаны, с одной стороны, на общих ценностях, а с другой – на равенстве. Несмотря на спорадически возникающие между друзьями трения, их дружба не выцветает с годами. В заключительной сцене всего цикла, через девятнадцать лет после битвы за Хогвартс, мы по-прежнему видим Гарри, Рона и Гермиону стоящими плечом к плечу на платформе 93/4 – только теперь они не сами едут в школу, а провожают туда своих детей, также связанных крепкой дружбой. Ну и, наконец, очевидно, что в этой троице каждый готов без колебаний отдать жизнь за другого или, пользуясь формулировкой «Никомаховой этики», все они «желают друзьям блага ради них».
Однако отвлечемся ненадолго от дружбы и поговорим о любви. Несложно заметить, что ее в «Гарри Поттере» почти нет. Лучшее, что в этом смысле может предложить нам Роулинг, – это история неразделенной любви Снейпа к Лили Поттер, которая, как мы помним, ничем хорошим не заканчивается и по большей части остается за кадром. Все прочие любовные отношения так или иначе вырастают из дружбы и практически лишены романтической или, не дай бог, чувственной составляющей. Конечно, Джинни влюблена в Гарри, а Гермиона – в Рона, но внимание, которое Роулинг уделяет этим чувствам, ничтожно по сравнению с той исключительной ролью, которую она отводит в своем повествовании дружбе. В некотором смысле можно сказать, что любовь как таковая в «Гарри Поттере» замещена дружбой. Или, если угодно, дружба в книгах Роулинг и есть любовь – та самая, христианская, общечеловеческая, о которой апостол Павел говорит в Первом послании к коринфянам – из которого, к слову, и заимствована надпись на могиле родителей Гарри.
Что же мы знаем об этой любви? Она, по определению апостола, «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Эта известная фраза, пожалуй, дает наиболее емкое описание самого концепта любви в христианской традиции.
Вот как толкует это высказывание апостола Иоанн Златоуст, византийский богослов IV века. Любящий человек обладает бесконечным терпением, но терпение это направлено на милосердие, а не, скажем, на месть. Истинная любовь не предполагает ни гордыни, ни зависти, ни высокомерия. Она не эгоистична и бескорыстна – «не ищет своего». В ней нет безумства («не бесчинствует»), но есть совместное радостное служение добру и истине. И главное, настоящая любовь вечна – что бы ни случилось в мире, в душе истинно любящего любовь пребудет всегда.
Согласитесь, что, просто заменив в этом контексте слово «любовь» словом «дружба», мы получим нечто очень близкое и к определению, данному Аристотелем, и к цитате из Роберта Пенна в эпиграфе. А это значит, что истинная дружба – та, которая связывает Гарри, Рона и Гермиону, – чувство в известной мере христианское. Если же мы вспомним, как важны в рамках пресвитерианской традиции дружба между прихожанами, совместный труд и взаимная поддержка, мы вновь увидим, что религиозные аллюзии «Гарри Поттера» выходят далеко за рамки простой параллели между главным героем и Спасителем.
«Только не в Слизерин, только не в Слизерин!» – шепчет Гарри, ожидая вердикта Распределяющей шляпы. За несколько часов в Хогвартс-экспрессе Гарри уяснил, что наилучший из четырех школьных факультетов – это багряно-золотой Гриффиндор, куда он теперь и стремится во что бы то ни стало попасть.
Однако что так привлекает Гарри в Гриффиндоре? Как мы помним, за каждым из факультетов закреплено определенное свойство человеческой натуры: Слизерин – высокомерие и хитрость, Когтевран – ум, Пуффендуй – добрый нрав и отзывчивость. Учеников же Гриффиндора отличает отвага. Казалось бы, не самый очевидный выбор для затравленного одиннадцатилетки, только что вырвавшегося из дома жестоких и равнодушных родственников. Зачем такому мальчику стремиться в сообщество храбрых?.. Простой ответ состоит в том, что так его ведет судьба.
Конечно, Гарри выбирает Гриффиндор, повинуясь единственному импульсу – остаться с новообретенными друзьями, первыми в его жизни. И тем не менее выбор этот оказывается решающим: именно фирменная гриффиндорская отвага будет определять судьбу Гарри на протяжении семи школьных лет и дальше, уже во взрослой жизни, когда всем прочим профессиям он предпочтет опасный путь мракоборца. А когда в «Тайной комнате» во время битвы с василиском помощь явится в виде меча Годрика Гриффиндора, это станет своего рода материальным подтверждением верности сделанного Гарри выбора – никто, кроме истинно бесстрашного гриффиндорца, не мог бы удостоиться подобной чести.
Понятие «отвага» вбирает в себя очень много граней и оттенков, и в «Гарри Поттере» она тоже предстает в разных обличьях. Храбрость, проистекающая из веселого любопытства (именно она толкает Гарри и Рона на поиски приключений в «Философском камне»), совсем не похожа на ту, которая требуется, чтобы скрестить палочки с Вольдемортом в финале «Кубка огня». Удаль, необходимая для погони за снитчем на взбесившейся метле в «Узнике Азкабана», принципиально отличается от сумрачного и безнадежного мужества, ведущего Гарри сквозь Запретный лес навстречу смерти.
И тем не менее у всех этих типов храбрости есть нечто общее: ни в какой момент – за вычетом, пожалуй, первой, совсем еще детской книги – отвага не становится для Гарри свободным выбором, обусловленным его природными наклонностями. Раз за разом Гарри вынужден быть отважным, преодолевая при этом колоссальное внутреннее сопротивление. В отличие от многих других литературных персонажей, храбрых естественно, без усилий (таков, к примеру, Д'Артаньян из «Трех мушкетеров» Александра Дюма), герой Роулинг начисто лишен лихости и куража. Его отвага – это отвага-преодоление, медленное, упорное сопротивление собственному страху. Пожалуй, ярче всего это проявляется в сцене из «Узника Азкабана», когда смертельно усталый, дезориентированный и напуганный Гарри с тоской понимает: ему придется вступить в схватку с дементором и вызвать патронуса самостоятельно, без опоры на крепкое отцовское плечо.
То же касается и других героев – ни для кого из них бесстрашие не желанно и не органично. В финале «Философского камня» Рону приходится принести себя в жертву во время партии в живые шахматы – это необходимо, чтобы Гарри мог двигаться дальше и защитить сокровище от похитителя. Но никакого энтузиазма этот безусловно отважный поступок (до поры никто не знает, что на самом деле происходит со «съеденной» фигурой) у Рона не вызывает – он совершает его осознанно и хладнокровно, но без малейшего воодушевления. Отвага для него не зов сердца, но долг, тягостная и необходимая работа.
Вообще добродетель как труд, как усилие – важный элемент этической модели Джоан Роулинг, и это касается вовсе не только отваги. Схожим образом «работает», скажем, верность, также требующая от героев постоянного сопротивления обстоятельствам и сознательного, раз за разом принимаемого решения. Самый, пожалуй, наглядный пример верности в «Гарри Поттере» – верность Северуса Снейпа своему чувству к Лили Поттер – сопряжен не только с ежедневным подвигом (в сущности, вся жизнь агента под прикрытием – один сплошной подвиг), но и с готовностью год за годом прощать Лили, в юности так легко отрекшуюся от дружбы и вставшую на сторону его мучителей. Чтобы сохранить верность Дамблдору, даже узнав о нем всю неприглядную правду, Гарри должен последовательно отпустить ему грехи – в том числе самый страшный грех многолетней лжи и предательства. Ненадолго отступившийся от друзей Рон возвращается к Гарри и Гермионе в самый нужный момент, сумев преодолеть уязвленное самолюбие и поставив верность выше ревности и обиды. Храня верность памяти Сириуса Блэка, Дамблдор ухитряется добиться для него посмертной реабилитации…
Все то же можно сказать и о честности, и о доброте, и даже о находчивости (за каждым озарением Гермионы – годы напряженных занятий и тонны прочитанных книг). Усилие, а не бездумный благородный порыв, целенаправленная работа вдолгую, а не заложенная самой природой склонность к благу – вот тот нравственный императив, который мы можем найти на страницах «Гарри Поттера». Добродетель в мире магии не дается легко, выбор в пользу добра приходится делать вновь и вновь, в каждой точке – и в каждой же точке можно оступиться, ошибиться дверью, дать слабину.
Такой подход тоже очень сближает философию Роулинг с идеями протестантизма. Дарованная свыше благодать там также реализуется в усердном служении, а праведность достигается исключительно тяжелым ежедневным трудом по преодолению греха и соблазнов. Срезать угол или смухлевать не получится – такого варианта попросту не предусмотрено. И волшебники в этом смысле мало отличаются от собратьев писательницы по пресвитерианской церкви Шотландии – и тем и другим ради спасения придется изрядно попотеть.
Что же мы можем констатировать в итоге? Уже из второй главы стало ясно, что «Гарри Поттер» неотделим от британской литературной и – шире – культурной традиции, к которой он принадлежит и которую продолжает и творчески развивает. Этой неразрывной связью объясняются и те черты книг о мальчике-волшебнике, которые сегодня могут нас озадачивать, – такие, к примеру, как снисходительное отношение к дискриминации, высокомерная ксенофобия или фэтшейминг. Все они логичным образом проистекают из глубинных основ британского социального устройства в том виде, в каком его зафиксировала, канонизировала и окутала уютным винтажным флером великая английская литература XIX–XX веков.
Однако помимо этой предельной «английскости» в книгах Джоан Роулинг присутствует второй слой – христианский или, вернее, протестантский. Вне зависимости от того, как в моменте складываются ее отношения с верой, писательница бесспорно остается христианкой – если не в строго религиозном, то во всяком случае в этическом и философском смысле слова. Готовность к принятию собственной смертности, особая роль дружбы, специфическое понимание добродетельности не как имманентно присущего человеку свойства, но как тяжелого ежедневного труда – все эти ключевые для прозы Роулинг постулаты берут начало в протестантизме как системе нравственных представлений.
Таким образом, в поттериане британская традиция переплетается с традицией христианской, создавая на выходе сложную, двойственную и в то же время внутренне непротиворечивую систему ценностей, правил и ориентиров.