Джоан Роулинг всегда говорит о себе как об увлеченной читательнице, большую часть детства, отрочества и юности проведшей в углу с книжкой, да и после не утратившей любви к чтению. Сомневаться в ее словах не приходится – так, к примеру, уезжая в Португалию, она прихватила с собой целый чемодан книг (среди них увесистый том «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина), а ее отношения с первым мужем, упомянутым уже Жоржи Арантишем, начались с общей любви к романам Джейн Остен. «Книжность» Роулинг отчетливо видна и по количеству, а также разнообразию скрытых в «Гарри Поттере» цитат, намеков и отсылок. Кажется, что буквально за каждой строкой улыбаются и перешептываются тени Джефри Чосера, Овидия, Конан Дойла, Агаты Кристи… Специальным образом настроив свою читательскую оптику, мы можем обнаружить в тексте Роулинг множество примеров обаятельной литературной игры.

Разгадывать предложенные шарады, дешифровывать говорящие имена и с радостью находить в событиях или персонажах поттерианы перекличку с иными культурными пластами – отдельный вид читательского спорта. Однако в случае с Роулинг важно соблюдать в этих упражнениях разумную меру.

Джоан Роулинг не Джеймс Джойс и даже не Умберто Эко, а «Гарри Поттер» определенно не роман с ключом. Автор не ставит себе задачи прямо на входе отсечь профанов, не считывающих аллюзий, или наказать их за невежество, лишив половины удовольствия от чтения. Более того, Роулинг многократно подчеркивала, что чаще всего и сама не может уверенно сказать, какой именно музыкой навеяло тот или иной образ в ее книгах. Словом, писательница никогда ни на что не намекает, ничего не подразумевает и не подмигивает читателю многозначительно.

Поэтому поиск упрятанных в книгах Джоан Роулинг пасхалок – развлечение сугубо опциональное. Оно, безусловно, может доставить много, очень много радости и позволит увидеть в знакомом тексте чуть больше, чем раньше, – так сказать, раздвинет его вширь. Но это едва ли всерьез повлияет на глубину восприятия в целом и почти наверняка не изменит наше понимание «Гарри Поттера» сколько-нибудь радикально. Так что если кропотливое просеивание тысяч тонн словесной руды ради небольших крупинок золота не входит в число ваших любимых забав, то эту главу вы можете без зазрения совести не читать. Однако ближе к ее концу прозвучит важная мысль, без которой понять дальнейшее будет сложно, – и вот ее хорошо бы не пропустить.

Греция и Рим

Nomen est omen

Ночь. По сумрачному коридору замка крадется пожилой мужчина с бесцветными глазами, которые как будто слегка светятся в темноте. Это смотритель Хогвартса Филч – его угораздило родиться сквибом, то есть он, стопроцентный волшебник по крови, в силу жестокой генетической причуды лишен магических способностей. За это он ненавидит всех, кому повезло больше, – особенно никчемных подростков-школьников. Счастливчики, они-то умеют колдовать, но почему-то куда больше им нравится ломать вещи, пачкать свежевымытые полы и, главное, разными способами нарушать священные правила школы. Однако ни один нарушитель не избежит кары – кажется, что Филч никогда не спит и видит решительно все происходящее в стенах замка. От такого не скроешься.

В принципе, зная, как зовут Филча, удивиться этой его суперспособности сложно: свое имя – Аргус – он позаимствовал у всевидящего и не знающего сна гиганта из античного мифа. Как пишет древнегреческий мифограф Псевдо-Аполлодор, после очередной измены Зевс превратил свою возлюбленную, царевну Ио, в корову, дабы укрыть ее от гнева жены, ревнивицы Геры. Однако Гера заподозрила, что дело нечисто, и попросила мужа подарить прекрасную корову ей. Громовержец, как обычно беспомощный перед капризами супруги, беспрекословно отдал Ио, и Гера немедленно приставила к несчастной самого надежного в мире стража – тысячеглазого Аргуса. Пока одни его глаза спали, другие бодрствовали, и ускользнуть от него было невозможно – в точности как и от его тезки Аргуса Филча.

Андреа Локателли. Гермес и Аргус. XVIII в.

Private collection / Wikimedia Commons

Если вы волнуетесь за мифологического Аргуса, то, честно сказать, у меня для вас плохие новости. Гермес, по заданию Зевса стремясь освободить Ио и вернуть ей, наконец, человеческий облик, сумел погрузить в сон все без исключения глаза гиганта. Для этого ему пришлось полночи рассказывать тому невероятно скучную и запутанную историю про любовь бога Пана к некой нимфе. Когда же, не выдержав словесной пытки, Аргус, наконец, отключился, Гермес отсек ему голову.

Смотрителю Хогвартса удалось сохранить голову в целости, глаз у него было всего два (окей, четыре, если считать дополнительной парой глаза его кошки, Миссис Норрис, речь о которой пойдет ниже), да и царевен в облике коров сторожить ему, насколько мы знаем, не доводилось. С героем древнегреческого мифа Филча роднит лишь имя, намекающее на общий для них обоих дар всевидения, а заодно и на некоторую неудачливость – как мы помним, Гарри и его друзьям многократно удается усыпить если не самого смотрителя, то во всяком случае его бдительность.

Или вот вам еще одна история.

Бледная молодая женщина, покинутая супругом, умирает в жалком приюте, успев перед смертью произвести на свет младенца – черноглазого и бледного, как она сама. Это Меропа Гонт (в одном из русских переводов она именуется Меропой Мракс), волшебница непростой судьбы, приворожившая смертного юношу Тома Реддла, но не сумевшая его удержать. Впрочем, куда лучше мы знакомы с ее сыном Томом Марволо Реддлом – будущим Лордом Вольдемортом, самым могущественным из темных магов.

Свое имя Меропа унаследовала от героини поэмы Овидия «Фасты» – своеобразного поэтического календаря, описывающего важнейшие праздники, дни благоприятные и неблагоприятные (римляне именовали их fasti и nefasti – отсюда, собственно, и название книги), а также излагающего кое-какие мифы астрономического характера. Именно к числу последних относится миф о Меропе – самой тусклой и неприметной звезде в созвездии Плеяд. В семьях чистокровных волшебников детям часто давали имена в честь звезд (Сириус, Беллатриса, Регулус – все они названы в честь небесных тел), так что наша героиня в этом смысле не исключение.

Но есть нюанс. Мифологическая Меропа была одной из семи дочерей Атланта (титана, поддерживающего небо) и океаниды Плейоны и, в отличие от сестер, аккуратно выбиравших партнеров из числа бессмертных, неосмотрительно влюбилась в смертного мужчину. Избранником ее стал печально известный Сизиф – да-да, тот самый, которому в наказание за многократное нарушение законов гостеприимства (Сизифу, видите ли, очень нравилось убивать людей, пришедших погреться к его очагу) боги назначили вечно и безрезультатно катить камень вверх по склону горы в царстве мрачного Аида. После смерти все сестры, по версии Овидия, стали звездами и отправились на небо помогать отцу. Однако шесть не запятнавших себя необдуманными связями сияют куда ярче седьмой – собственно Меропы, стыдящейся своего мезальянса и потому прикрывающей лицо рукою.

Как мы видим, единственное, что роднит Меропу Гонт с Меропой овидиевских «Фаст», – это брак с недостойным мужчиной, да еще и стоящим ниже нее в социальной (или видовой – если мы считаем волшебников отдельным биологическим видом) иерархии. Все остальные детали, включая посмертное превращение в звезду, Роулинг опустила – для ее целей, как и в случае с Филчем, хватало просто имени в комплекте с сопутствующими ему ассоциациями. И в этом подходе, кстати, можно усмотреть нечто глубоко соответствующее представлениям древних римлян, полагавших, что nomen est omen – на русский эту поговорку обычно переводят как «бог шельму метит», но буквально она означает «имя – это предзнаменование».

Фантастические твари

В Эксетерском университете Джоан Роулинг специализировалась на французской филологии, однако дополнительной сферой ее интересов была Античность, которую писательница с тех пор нежно любит и хорошо знает (кстати, один из ее фаворитов – это уже встречавшийся нам Овидий). В интервью Роулинг рассказывала, что ближайшая к ее рабочему столу полка целиком заставлена книгами по греческой мифологии, купленными уже после выпуска из университета. Поэтому не стоит удивляться, что в «Гарри Поттере» немало отсылок к литературе и мифологии Греции и Рима – впрочем, по большей части не слишком глубоких, преимущественно, как уже было показано выше, декоративных. Обращаясь к Античности, Роулинг чаще всего ограничивается использованием названий, простых ассоциаций и внешних атрибутов.

Прямиком из античной мифологии в «Гарри Поттера», конечно же, явился Пушок, огромный трехголовый пес, которому Дамблдор доверил сторожить философский камень в первой части цикла. На его связь с Грецией Роулинг указывает вполне открыто – Хагрид, хозяин и воспитатель Пушка, сам признается, что купил трехголового щеночка у какого-то грека. Но даже без этого признания в Пушке несложно узнать Цербера – чудовищного пса Аида, владыки подземного царства.

Впрочем, несмотря на очевидную связь, сходство между этими двумя довольно номинальное. Пожалуй, единственное, что в самом деле объединяет Пушка и Цербера, – это их отношения с музыкой. Для того чтобы пробраться мимо Пушка, Гарри приходится играть на флейте – от ее звуков у пса мгновенно слипаются глаза. Судя по всему, сходным образом реагировал на музыку и Цербер. Когда в царство мертвых за своей женой Эвридикой собрался певец Орфей, он сыграл Церберу на лире и спел песенку – этого оказалось достаточно, чтобы на время усыпить адского зверя. В остальном же Пушок мало походит на своего античного родственника.

Антонио Темпеста. Геракл и Цербер. 1606 г.

The Metropolitan Museum of Art

Пушок, в сущности, миляга, хотя и не блещет умом. Цербер же – тварь отчетливо инфернальная: он источает мрак, ужас и зловоние. Когда по заданию царя Эврисфея Геракл притаскивает к нему во дворец трехглавое чудище (в этом состоял один из двенадцати знаменитых подвигов героя), напуганный заказчик прячется в глиняную бочку-пифос и отказывается ее покинуть, покуда Цербер не вернется к хозяину. Надо отметить, что, хотя царь и был трусоват, ни чудовищный эриманфский вепрь, ни гигантский (и очень, очень недовольный) критский бык, которых Геракл также ему предъявлял, не вызвали в Эврисфее столь бурной реакции. Загнать его в пифос сумел только Цербер.

Более того, Пушок, как мы помним, отличается гигантскими размерами – он занимает практически весь зал, в котором поставлен нести службу. Мифологический же Цербер, несмотря на всю исходящую от него жуть, немногим больше обычной собаки – как пишет все тот же Псевдо-Аполлодор, примерно с волка.

Пушок не единственный античный персонаж, радикально укрупнившийся в книге Джоан Роулинг. Аналогичная судьба постигла еще одного героя (скажем деликатно, второго плана), а именно василиска – колоссального змееподобного монстра, с которым герои вступают в единоборство во второй части цикла.

Само греческое слово «василиск» (βᾰσῐλίσκος) содержит уменьшительно-ласкательный суффикс и буквально означает «царек», что указывает на скромные размеры существа. Впервые василиска упоминает в своей «Истории животных» Аристотель – он описывает его как крошечную змейку, живущую в Африке, которую, однако, из-за особого шипения боятся все остальные змеи.

Более подробно о василиске рассказывает в «Естественной истории» Плиний Старший. Он также считает василиска африканской змеей – довольно длинной (порядка 12 локтей, то есть 5 метров в длину), но очень тонкой. Свое «царское» имя василиск получил из-за пятен или наростов на голове, напоминающих корону. Главная сила василиска – его яд, настолько мощный, что, как пишет Плиний, от него однажды погиб всадник, поразивший змею копьем. Яд пропитал собственно копье, по древку поднялся до руки всадника и убил не только его самого, но и его коня. Плиний также передает легенду о том, что василиск может убивать взглядом, но как добросовестный натуралист относится к ней скептически. Иными словами, в Античности василиск был просто змеей, только аномально ядовитой и живущей так далеко, что узнать о ней можно было лишь из вторых, а то и третьих рук.

С течением времени, однако, василиск приобретает все более фантастические черты. Так, в Средние века василиск уже не просто змея – он монстр, вылупившийся из куриного яйца, которое высидела жаба (вопрос, зачем это жабе, до сих пор остается открытым). Выглядит он как причудливый гибрид петуха и змеи, опасный не своими размерами (василиск по-прежнему невелик), а ядом и, самое главное, смертоносным взглядом.

Как и в случае с Цербером-Пушком, связь между огромным змеевидным василиском Джоан Роулинг и его античным предшественником довольно условная. Да, обитатель Тайной комнаты унаследовал от своего тезки смертоносные яд и взгляд, но и только. В остальном василиск у Роулинг гораздо больше похож на дракона, чем на африканскую змейку с «короной» на голове из книги Плиния.

Пожалуй, единственные мифологические существа в «Гарри Поттере», близкие своим древнегреческим собратьям не только формально, но и сущностно, – это кентавры.

В античных мифах эти могучие полулюди-полукони обладают двумя выраженными и как будто взаимоисключающими ипостасями. С одной стороны, кентавры похотливые, дикие, грубые и враждебные людям. Такими они предстают в одном из самых известных сюжетов с их участием – мифе о войне кентавров и племени лапифов (изображение этого сюжета можно, в частности, увидеть на одном из барельефов Парфенона, хранящемся сейчас в Британском музее). Как сообщает нам греческий историк Диодор Сицилийский, на свадьбе царя Пирифоя кентавры воспылали страстью к женам и дочерям лапифов, каковую решили не сходя с места (в смысле не покидая пиршественной залы) удовлетворить. Когда же им было указано на недопустимость подобного поведения, кентавры устроили такой дебош, что потребовалось вмешательство одного из гостей – героя Тесея (видимо, после победы над Минотавром он приобрел некоторый опыт в борьбе с полулюдьми-полуживотными) – для того чтобы утихомирить хулиганов. Еще один не умеющий контролировать свои порывы кентавр Несс был убит Гераклом за попытку похитить и изнасиловать его жену Деяниру. Если в этот момент вы задумались о том, что же в точности произошло в ночном лесу между Долорес Амбридж и утащившими ее разъяренными кентаврами, то, поверьте, не вы первые – данному вопросу посвящено несколько брутальных эротических фанфиков.

С другой стороны, кентавры наделены тайным знанием, они благородны, могучи, горделивы, могут прорицать будущее и благосклонны к лучшим представителям человеческого рода. Таков, к примеру, кентавр Хирон, воспитатель и наставник многих греческих героев – предводителя аргонавтов Ясона, будущего бога врачевания Асклепия, величайшего из воинов Ахилла. Таков друг и советчик Геракла бессмертный кентавр Фол.

Чернофигурный киаф с изображением битвы кентавров и лапифов. Аттика, V в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Кентавры в мире Гарри Поттера объединяют обе эти ипостаси – Ронан, Бэйн, Флоренций и их сородичи сразу и мудры, и неистовы. Они не любят волшебников и по умолчанию не доверяют им, но в исключительных случаях готовы прийти на помощь. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что ни в одном другом тексте новейшей литературы кентавры не выведены настолько объемно, эффектно и достоверно, как в «Гарри Поттере», – конечно, если принимать за точку достоверности античные представления об этих фантастических созданиях.

«НИСПОШЛИТЕ ИМ, БОГИ, ПОБЕДУ!»

Самой перспективной из всех античных аллюзий в «Гарри Поттере» на первый взгляд выглядит эпиграф из «Даров Смерти» – развернутая цитата из трагедии Эсхила «Жертвы у гроба»:

О, род, недужный род!

Не заживает рана,

Не высыхает кровь!

О, горя нескончаемая боль!

О, злая тяжесть муки бесконечной!

Пусть дом ни от кого

Не ждет целебных зелий.

Он сам себя спасет

Кровавою враждой. О том поют

Согласным хором боги преисподней.

Так внемлите мольбам, помогите беде,

Этим детям, о боги подземных глубин,

Ниспошлите им, боги, победу![2]

«Жертвы у гроба» – вторая часть трилогии «Орестея», рассказывающей о судьбе царя Микен Агамемнона, предводителя греческого войска под Троей, и его потомства. Агамемнон, старший брат Менелая, обманутого мужа прекрасной Елены, собирает армию для похода на Трою, однако боги, противящиеся их отплытию, никак не даруют эллинам попутного ветра. Измученные ожиданием воины начинают роптать, и единственный способ задобрить богов и наконец сдвинуться с места – это принести в жертву дочь Агамемнона, его любимицу Ифигению. Скрепя сердце, Агамемнон соглашается исполнить волю олимпийцев – чем вызывает законную ненависть своей жены Клитемнестры, не дававшей согласия на жертвоприношение дочери ради такой сомнительной цели, как гибельно опасный поход на край света за чужой женой. (Заметим, кстати, что для Ифигении все в конечном счете обернулось к лучшему: в последний миг Артемида заменила ее на алтаре жертвенной телкой, а саму девушку перенесла далеко на север, в Тавриду, где та стала жрицей в храме богини – вместо того чтобы взрослеть в нездоровой атмосфере своей токсичной семьи.)

В отсутствие мужа Клитемнестра сходится с его двоюродным братом Эгисфом, у которого тоже есть к царю претензии семейного толка – отец Агамемнона убил отца и братьев Эгисфа. Вместе они ждут возвращения предводителя греческого войска, а дождавшись, немедленно убивают – рубят топором прямо в ванне, которую уставший царь решил принять с дороги.

В этот момент месть заходит на новый круг: недавняя мстительница Клитемнестра теперь сама с тревогой ждет мести со стороны своих выживших детей – сына Ореста, воспитывающегося в чужом краю, и дочери Электры, растущей в материнском доме в статусе Золушки. Проходит некоторое время, и Орест вместе с другом-побратимом Пиладом в самом деле возвращается в родные Микены, чтобы отомстить за смерть отца. Прежде чем отправиться во дворец, Орест приходит на могилу Агамемнона, чтобы почтить его память скромной жертвой, и встречает там сестру, а заодно и ключевого персонажа любой греческой трагедии – хор.

Именно этот коллективный наблюдатель и комментатор выдает тот самый текст, который использовала в качестве эпиграфа Джоан Роулинг. Хор напоминает, что с родом Агамемнона, мягко говоря, не все в порядке (редкая семья может похвастаться таким количеством близкородственных убийств на протяжении всего двух поколений), указывает на то, что разбираться со всем этим добром придется своими силами, без помощи «целебных зелий», и желает победы «этим детям» – Электре, Пиладу и Оресту.

В этой точке открывается множество манящих возможностей увидеть в эпиграфе непосредственную связь с собственно текстом «Гарри Поттера». Первое, что приходит в голову, – это соотнести героев древней трагедии с героями цикла. Допустим, Гарри – это Орест, тогда Электра – это, конечно же, Гермиона: между ними нет кровного родства, но все равно она для него как сестра. А кто же тогда Рон? Разумеется, Рон – это Пилад, побратим Ореста! Тем более что после благополучного завершения всей этой кровавой драмы Пилад женится на Электре – точь-в-точь как Рон в итоге женится на Гермионе.

Ну и в целом всю историю Гарри-Ореста можно рассматривать как символическую месть за отца, а то, что человеком Агамемнон был не самым приятным… так и Джеймс Поттер, прямо сказать, не ангел. Вольдеморт же в некотором смысле оказывается для Гарри материнской фигурой – в конце концов, именно он невольно поучаствовал в формировании его как личности. Поместив в мальчика крестраж, Вольдеморт стал ему своего рода «третьим родителем». Не случайно же в финале «Кубка огня» они оказываются, как пуповиной, связаны дуговым магическим разрядом. Да, отношения у них несколько токсичные – так, знаете, и у Клитемнестры с Орестом все не очень… Ну и так далее.

У филологов есть специальный профессиональный глагол – «вчитать». Он означает способность исследователя увидеть в тексте что-то такое, чего там нет, но очень хочется, чтоб было. Конечно, любая интерпретация (кроме совсем уж абсурдной) имеет право на существование, но все же кажется, что в случае эпиграфа у Роулинг подобные предположения – характерный пример как раз такого «вчитывания».

Куда проще интерпретировать эту цитату более прямым способом – примерно в том же значении, которое вкладывает в свою песню хор у Эсхила. В мире волшебников что-то разладилось (примерно все, говоря начистоту), решать проблему придется самостоятельно, причем военным путем («кровавою враждой»), не полагаясь на «зелья», а «этим детям» – то есть Гарри, Рону и Гермионе – остро необходима победа над силами тьмы. В принципе, выразить эту простую мысль можно было бы и без всякого эпиграфа, но, очевидно, Роулинг очень понравилась красота и четкость эсхиловской формулировки. Что ж, фрагмент и правда красивый, устоять сложно. Но искать в нем особые глубины или пытаться увидеть нечто отличное от желания автора интегрировать часть этой древней красоты в собственный текст будет, пожалуй, слишком смело.

Средние века

Гарри Поттер и рыцари Круглого стола

Первокурсники Хогвартса в первый день занятий обязательно плывут к зданию школы на лодках через озеро. А вот ребята постарше едут в каретах. Почему ритуал выглядит именно так? Почему первый приезд в Хогвартс так сильно отличается от всех последующих? Ответ на этот вопрос мы можем найти в средневековых и – шире – фольклорных источниках. Водная гладь в легендах и сказках средневековой Европы нередко служит своего рода границей, отделяющей волшебную страну от мира людей. Так, например, для того, чтобы попасть в страну эльфов, легендарному шотландскому барду Томасу Лермонту приходится пересечь глубокую реку, в которой вода течет пополам с кровью.

Однако чаще всего мотив водной преграды, которую герою надо преодолеть на пути к королевству магии и чудес, встречается в легендах артуровского цикла. Чтобы проникнуть в замок, где злой король-чародей держит похищенную супругу короля Артура королеву Гвиневру, влюбленному в нее Ланселоту, герою поэмы Кретьена де Труа «Рыцарь телеги», приходится перебираться через наполненный водой ров, использовав в качестве моста собственный меч. А в «Гигемаре», поэме поэтессы XII века Марии Французской, главный герой – рыцарь, не ведающий радостей куртуазной любви, – волею судеб оказывается в непривязанной лодке без весел, долго плывет по морю и попадает наконец на зачарованный остров. Там, в замке, принадлежащем волшебнику, он, конечно же, встречает даму, способную растопить его ледяное сердце.

Хогвартс у Роулинг – определенно волшебный край, место, вроде бы имеющее географические координаты, но при этом принадлежащее иному миру, который живет по иным правилам. Прибывающие в него первокурсники переступают магический порог впервые, и именно поэтому им, как Ланселоту или Гигемару, надлежит преодолеть на своем пути озерную гладь, совершив тем самым символический переход из мира маглов в мир магии.

Артуровских отсылок у Роулинг вообще немало. Престижнейшая награда у волшебников – это орден Мерлина, кавалерами которого в разные годы стали Альбус Дамблдор, Минерва Макгонагалл, Римус Люпин (а также, как ни горько это признать, Питер Петтигрю, Корнелиус Фадж и даже ничтожный Златопуст Локонс). Орден назван в честь величайшего чародея всех времен Мерлина, ближайшего соратника и советчика короля Артура.

Впервые чародей и мудрец Мерлин появляется в книге английского писателя XII века Гальфрида Монмутского, а после на многие века становится одной из ключевых фигур артуровских легенд. Именно Мерлин способствует рождению Артура – зная, что в определенную ночь будет зачат величайший из королей, Мерлин колдовским путем сводит на одном ложе его будущих родителей. Именно Мерлин помогает Артуру извлечь из камня меч Эскалибур и стать королем Британии. Мерлин возглавляет строительство замка Камелот и самолично выбирает первых пятьдесят рыцарей Круглого стола. Некоторые горячие головы (тот же Гальфрид Монмутский или, к примеру, его французский последователь XIII века Робер де Борон) даже строительство Стоунхенджа – знаменитого мегалитического сооружения на юге Англии – приписывают Мерлину. Словом, едва ли не половина английских чудес – его рук дело, поэтому, согласитесь, трудно представить более подходящего патрона для главного ордена в мире магии.

На Мерлина наших дней, кстати, во многом похож и сам Дамблдор. И дело не только в том, что он тоже хранитель огромного и удивительного замка и наставник главного героя. Есть и другие, менее очевидные пересечения.

Когда первокурсник Гарри в первый раз видит директора Хогвартса на пиру в честь начала нового учебного года, вместо приветственной речи тот произносит какую-то совершеннейшую белиберду. Гарри спрашивает у старосты Перси Уизли, не сумасшедший ли Дамблдор, на что Перси с готовностью отвечает, что Дамблдор – гений, лучший волшебник в мире, и да, конечно же, он немного сумасшедший. В целом некоторая загадочность на стыке с чудаковатостью – отличительная черта Дамблдора, особенно в первых, рассчитанных на более юного читателя книгах.

Обри Бердсли. Мерлин. Иллюстрация к книге Томаса Мэлори «Смерть Артура», 1894 г.

Beardsley, Aubrey (illustrations); Marillier, Henry Currie. The early work of Aubrey Beardsley. London, J. Lane, 1899

Одна из популярных историй о Мерлине гласит, что в какой-то момент он, насмотревшись ужасов войны, сошел с ума и скитался по лесу, бормоча сущую околесицу – в точности как Дамблдор на пиру. Так продолжалось довольно долго, покуда Мерлин не наткнулся в Каледонском лесу на небольшую хижину, где жил святой Мунго. Тот залечил его ссадины, раны и болячки, а заодно исцелил мага от безумия, которое, впрочем, время от времени возвращалось – правда, в более продуктивном виде пророческого транса. Как, несомненно, помнит внимательный читатель, имя святого Мунго для мира Джоан Роулинг тоже не чужое – его носит больница для лечения магических болезней, недугов и травм. В частности, в этой больнице находятся родители Невилла, которых лишило рассудка заклятие «круциатус», так что, похоже, психиатрическое отделение (скорее даже стационар) там тоже имеется – возможно, в память о специфических медицинских компетенциях самого святого.

Второе имя Дамблдора – Персиваль – отсылает нас к другому важнейшему персонажу артуровского цикла, рыцарю Персивалю или, в немецком варианте, Парцифалю, герою поэм Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха, а также оперы Рихарда Вагнера. Чистый душой и героический, но слегка неотесанный и не знакомый с правилами придворного обихода Персиваль-Парцифаль по мере развития сюжета облагораживается, окультуривается и становится одной из главных фигур в истории о поисках святого Грааля. Как и в случае с античными аллюзиями, герой Роулинг получил от своего тезки лишь имя. Но имя это «говорящее» – не в том смысле, что буквально сообщает нам о тождестве или хотя бы сходстве между Дамблдором и артуровским Персивалем, а в том, что за именем этим стоит очень ясный набор коннотаций, отсылающий к определенному культурному слою.

Примерно так же «работает» и имя Джинни Уизли – полностью сестру Рона и будущую жену Гарри Поттера зовут Джиневра (вариант имени Гвиневра), в честь уже упоминавшейся супруги короля Артура. И хотя Джинни, насколько мы знаем, ничуть не похожа на неверную королеву (Джиневра-Гвиневра состоит в многолетней связи с Ланселотом, храбрейшим и благороднейшим рыцарем Круглого стола), очевидно, что имя ее выбрано не случайно: как и имя Персиваль, оно отсылает нас к определенной эпохе и вызывает определенные ассоциации.

Артур Рэкхем. Королева Гвиневра. Иллюстрация к книге Альфреда У. Полларда «Сказания о короле Артуре», 1917 г.

Pollard, Alfred W.; Rackham, Arthur (illustrations). The Romance of King Arthur (1917). Abridged from Malory's Morte d'Arthur. Macmillan in New York, 1920 / Wikimedia Commons

Школа магии Шармбатон, в которой учатся только девочки, очень похожа на замок могущественной феи из малоизвестной французской поэмы XIV века «Кларис и Ларис» (по ней Джоан Роулинг в университете писала курсовую). Попав туда, герой, начинающий рыцарь Круглого стола, с удивлением обнаруживает, что в замке живут исключительно женщины и юные девушки, обучающиеся волшебству. Присутствуют в поэме и такие узнаваемые атрибуты, как волшебная мантия (правда, она не делает своего носителя невидимым, а лишь открывает перед ним запертые двери), шатер, который гораздо больше внутри, чем снаружи (точь-в-точь как палатка, в которой семейство Уизли располагается на чемпионате мира по квиддичу), и специальный амулет, позволяющий перемещаться во времени – так же, как это делала Гермиона, получившая во временное пользование маховик времени.

За пределами легенд о короле Артуре отсылок к Средним векам у Джоан Роулинг тоже наберется изрядно. Причем, в отличие от преимущественно декоративных античных аллюзий, в них – за редким исключением – куда больше смысла: при желании их можно развернуть и «дешифровать».

Это неудивительно. После того как в XVII веке с принятием Статута о секретности пути волшебников и маглов разошлись, людское сообщество развивалось, менялось и модернизировалось. Мир же магический в значительной степени оставался неизменным, а значит, позднесредневековым. Замки, мантии, латы, латинские заклинания, полное отсутствие технологического прогресса – да что там, вся атмосфера, в которой живут волшебники, напоминает нам об эпохе Средних веков.

И хотя Средневековье у Роулинг, пожалуй, не вполне настоящее – о том, откуда оно взялось и на что ориентируется, мы поговорим чуть позже, – эта эпоха для поттерианы куда более важна, чем Античность.

ЭЛЬФЫ, НОСКИ И НАВОЛОЧКИ

«Натянули домовые на себя чулочки да башмачки, рубашечки да штанишки, жилетики да кафтанчики и запели:

Ну разве не пригожи мы в нарядах даровых?

Никто не скажет “голые” теперь про домовых.

Стали домовые словно дети играть, веселиться и плясать. Потом поклонились в пояс и сказали:

– Спасибо этому дому, пойдем помогать другому.

Выскочили во двор и исчезли. Только их и видели».

Нет, это не забытая вами цитата из «Гарри Поттера», и речь здесь не о домовом эльфе Добби или о ком-то из его товарищей. Это финал народной сказки «Эльфы и башмачник», записанной и обработанной братьями Гримм. В дом к доброму, но обедневшему сапожнику являются волшебные помощники – два пригожих голеньких человечка. В ночи, пока сапожник и его жена крепко спят, они тачают превосходные башмаки, которые помогают хозяевам сначала поправить финансовое положение, а после разбогатеть. В благодарность сапожник дарит домовым новое платье – что было дальше, вы только что прочли.

Несмотря на то что формально «Гарри Поттер» – это сказка, прямых отсылок к сказкам народным, фольклорным в нем не так много. И необычный на первый взгляд сюжет про домовых эльфов, которые обретают свободу, только получив от хозяина настоящую человеческую одежду, на самом деле из их числа.

Игры со смертью

Попытки обмануть смерть – игра с наперед известным результатом: добром она кончиться не может. Даже если герою удается на время пленить смерть, то, как правило, выгоды от этого сомнительны: умирать перестают вообще все – от назойливых клещей и тараканов до коров и овец, которых люди планировали съесть. Впрочем, полная бесперспективность игр со смертью не мешает людям регулярно сочинять об этом сказки, истории и притчи.

Одну из вариаций той же темы находим мы и у Джоан Роулинг – это так называемая «Сказка о трех братьях», из которой мы узнаем о происхождении сильнейших магических артефактов – бузинной палочки, воскрешающего камня и мантии-невидимки. Их подарила трем братьям-волшебникам Смерть, но, как водится, дары эти были с подвохом, и ничего хорошего Смерть в виду не имела. Старший, самый воинственный брат быстрее всех поплатился за желание обладать сильнейшей палочкой в мире – во сне его зарезал завистник. Средний сам покончил с собой: воскрешающий камень не позволял вернуть мертвых по-настоящему – только увидеть их блеклый, безрадостный и манящий на тот свет образ. А вот младшему брату удалось взломать систему – его желание позволило ему в самом деле обмануть Смерть и счастливо прожить, скрываясь под мантией-невидимкой, до глубокой старости. А после, благополучно завершив все дела и попрощавшись с родными, он сам добровольно скинул мантию и встретил Смерть как старого друга.

КОЕ-ЧТО О БУЗИНЕ

Почему самая сильная палочка в мире сделана из бузины, а не из какого-то другого дерева?

В европейской традиции репутация у бузины довольно сомнительная. На чем в точности повесился Иуда, в Евангелии не сказано, однако в англоязычном мире люди убеждены, что это была именно бузина (для сравнения: наш, отечественный Иуда повесился на осине, хотя ни бузины, ни осин в Палестине, конечно же, нет).

В румынской и южнославянской мифологиях о бузине тоже не думают ничего хорошего – ее любят использовать в своих обрядах колдуны, а вот обычному человеку от нее лучше держаться подальше. Заснув под бузиной, рискуешь вовсе не проснуться, срубившего бузину ждет смерть, а под корнями ее живет нечистый. Словом, уже по одной выбранной для палочки древесине старший брат мог бы догадаться, что не все с ней в порядке.

Впрочем, есть и более простое объяснение, не исключающее, но дополняющее первое. По-английски слово elder («бузина») омонимично слову «старший», так что, возможно, бузинная палочка просто старшая в семействе волшебных палочек, своего рода «главпалочка».

Джоан Роулинг редко напрямую указывает источники своего вдохновения – тем интереснее, что происхождение этого конкретного сюжета нам известно доподлинно. По утверждению самой писательницы, «Сказка о трех братьях» является парафразом «Рассказа Продавца индульгенций» – одной из тех историй, которые паломники, герои «Кентерберийских рассказов» английского поэта XIV века Джефри Чосера, рассказывают друг другу по пути к мощам святого Томаса Бекета.

Что же поведал своим спутникам Продавец индульгенций? Во время эпидемии чумы трое подвыпивших друзей решают, что пора свести счеты со Смертью, погубившей такое количество невинных людей (пожалуй, в тот момент их чувства можно если не одобрить, то во всяком случае понять). Оглашая окрестности самой отвратительной бранью, они покидают трактир и немедленно встречают на дороге старика-бродягу. Друзья сначала попрекают его старостью, бедностью и убожеством, а после буквально выбивают у бедолаги сведения о том, где конкретно расположилась на отдых Смерть. Однако, придя на указанное место, буяны обнаруживают только мешок с золотом. Каждый из троицы хочет обмануть товарищей и единолично завладеть сокровищем, но жадность на пару с коварством губят героев одного за другим, показывая тем самым тщетность всех попыток обмануть Смерть.

Надо заметить, что трое героев Чосера изначально описаны автором как безбожники, пьяницы и негодяи – иными словами, их проигрыш Смерти обусловлен их собственной моральной ущербностью. В некотором смысле они и так внутренне мертвы и ищут лишь смерти физической. Братья же из сказки, придуманной Роулинг, выглядят скорее жертвами рока – их гибель не предопределена, изначально мы не знаем о них ничего предосудительного, и друг к другу они относятся по-доброму. Так что, вероятно, тут создательница «Гарри Поттера» если не лукавит сознательно, то во всяком случае изрядно упрощает – если ее сказка о дарах Смерти и наследует чосеровской, то явно не по прямой линии.

«Рассказ Продавца индульгенций» очень важен для понимания философии всего цикла, и, в частности, отсылка к нему яснее проявляет отношение писательницы к теме смерти как таковой. Об этом мы подробно поговорим в следующей, третьей главе. В данном же случае можно говорить лишь о формальном сходстве – да и то довольно поверхностном.

ЭТОТ БЕССМЕРТНЫЙ

«По цене два флорина попала мне в руки книга, инкрустированная золотом, весьма старинная и большая. Она была написана не на бумаге и не на пергаменте, как другие, а (как мне показалось) на нежнейшей коре молодых деревьев. На ее обложке из тонкой медной фольги были выгравированы чужеземные письмена или символы, которые, на мой взгляд, представляли собой буквы греческого или же какого-либо другого древнего языка», – так описывает первое знакомство с рукописью, радикально изменившей его жизнь, французский нотариус и писарь XIV века по имени Николя Фламель (его фамилия произносится, как и все французские фамилии, с ударением на последний слог).

Неизвестный художник. Портрет Николя Фламеля. XVIII в.

Wellcome Collection

Благодаря Джоан Роулинг весь мир знает это имя в английском варианте – Николас Фламель, с ударением на первый слог. Так зовут почтенного и добродетельного волшебника шестисот с небольшим лет, персонажа «Гарри Поттера и философского камня». Его чтут как единственного в истории мага, сумевшего достичь бессмертия, и он же – единственный среди персонажей поттерианы, у которого есть вполне конкретный и неслучайный исторический прототип – тот самый парижский нотариус.

Доставшаяся Фламелю рукопись, озаглавленная «Книга еврея Авраама», была написана частично на латыни, частично на древнееврейском. Дешифровать латинскую часть не составило труда, и – о чудо! – это оказался алхимический трактат, содержащий рецепт эликсира, который способствует «трансмутации металлов» (то есть превращению их в золото)! В сотрудничестве с любимой женой Пернелль (ее упоминание мы тоже встречаем на страницах «Философского камня») Фламель немедленно приступил к экспериментам, однако, не понимая древнееврейского, восстановить технологию целиком никак не мог.

Проблема заключалась в том, что в XIV веке найти во Франции человека, читающего на древнееврейском, было затруднительно – за двести лет непрекращающихся погромов и гонений евреев в стране почти не осталось. В Испании дело обстояло немного лучше: там сохранялось большое сообщество марранов – евреев, под давлением католических властей принявших христианство, но при этом не до конца утративших связь с иудейской ученостью. Так что, испросив дозволения у супруги, Николя Фламель надевает паломнический плащ, закрепляет на шляпе ракушку – символ святого Иакова – и пешком отправляется в Испанию, к святыне Сантьяго-де-Компостела, по дороге внимательно присматриваясь к окружающим.

И вот наконец Фламелю улыбается удача – один из его попутчиков, «добрый христианин по вере, иудей по рождению» мэтр Кончес оказывается именно тем, кого он ищет. Переведя с его помощью ключевой фрагмент (и, возможно, приложив руку к его безвременной кончине, хотя на этот счет что-либо определенное утверждать сложно), наш отважный нотариус возвращается в Париж, где получает вожделенный эликсир и обретает неиссякаемый источник золота.

Благоразумие Пернелль помогает Фламелям сохранить их неслыханное сокровище в тайне – они живут в достатке, щедро одаряют церкви и детские приюты, но не купаются в роскоши и не кичатся богатством. Однако все имеет свой конец – в 1399 году Пернелль умирает, а вскоре за ней следует и ее безутешный супруг.

Этот вариант истории (за исключением, конечно же, смерти рассказчика) мы знаем из книги самого Николя Фламеля «Иероглифические фигуры» – довольно, признаться, сомнительного манускрипта, сохранившегося в единственной копии XVII века и, скорее всего, примерно тогда же и написанного. В ней, как вы видите, нет никаких упоминаний о бессмертии – только о «трансмутации металлов».

Однако в дальнейшем начинает происходить странное. Могила Фламелей на кладбище Невинных якобы оказывается пустой, что порождает слухи о том, что смерть Николя и Пернелль была инсценировкой. А потом самого достопочтенного нотариуса с супругой начинают встречать в разных местах – то в пригороде Лондона во времена царствования королевы Елизаветы I, то в Парижской опере накануне Великой французской революции, то в фешенебельном отеле Вены вскоре после падения Наполеона. Одна из самых ярких таких встреч описана в воспоминаниях французского путешественника и ориенталиста Поля Люка, в начале XVIII века по заданию Людовика XIV объехавшего Ближний Восток и Малую Азию в поисках древностей. По словам Люка, на территории современной Турции он встретил чету Фламелей, которые сообщили, что только что вернулись из Индии, – оба были в добром здравии и планировали новые путешествия.

Поль Люка и сам обладал довольно неоднозначной репутацией – многие считали его магом и чародеем, так что, возможно, его встреча с Фламелями была неслучайной. Более того, в экспедиции Люка сопровождал юноша-маронит (араб-христианин) по имени Ханна Дияб. В скором времени Диябу предстояло прославиться в довольно неожиданном амплуа: именно с его слов французскую версию сказок «Тысячи и одной ночи» записал другой известный ориенталист того времени Антуан Галлан. Отдельно интересно, что Ханна Дияб продиктовал Галлану в том числе две самые популярные сказки сборника – «Аладдина» и «Али-Бабу и сорок разбойников», которые позднее не удалось обнаружить ни в одном арабском первоисточнике. Судя по всему, Дияб сам их и сочинил – если, конечно, не услышал эти чудесные истории от прожившего на тот момент триста с лишним лет и многое повидавшего Николя Фламеля…

Впрочем, здесь мы откровенно вторгаемся в пространство фантастического – все эти сюжеты вполне могли бы найти свое место на страницах книг Джоан Роулинг, но остались за пределами повествования. Средневековый алхимик, нотариус и путешественник Николя Фламель ненадолго возникает из небытия в «Философском камне», но лишь для того, чтобы наконец обрести вечный покой. Впрочем, с этими бессмертными никогда не знаешь наверняка – может быть, они с супругой просто предпочли в очередной раз инсценировать свою смерть и исчезнуть, а через пару веков кто-нибудь вновь с ними встретится на Суматре или в Южной Америке.

На каком языке они колдуют?

«Экспеллиармус!», «Экспекто патронум!», «Люмос!» – заклинания, которыми пользуются герои «Гарри Поттера», не нуждаются в переводе, их значение и без того понятно людям по всему миру. Однако в действительности почти все эти слова и выражения можно перевести – более того, они наследуют вполне почтенной традиции, также восходящей к Средним векам.

На протяжении большей части человеческой истории практики, которые мы называем магическими, не были надежно отделены от религиозных или рациональных. Отвар коры дуба (его и сегодня используют в качестве природного противовоспалительного средства) в средневековой Ирландии действовал куда лучше, если сопроводить его определенным заговором. А своевременное прочтение молитвы Пресвятой Деве Марии радикально усиливало эффект от пропаривания или, напротив, холодного обертывания. Соотношение магической и рациональной (или, если угодно, духовной и материальной) составляющих в процедуре могло быть различным – иногда молитвы и заклинания (а иногда что-то среднее между этими двумя типами текстов) были главным или единственным механизмом воздействия. Кстати, если человека обвиняли в колдовстве, то использование зелий считалось отягчающим обстоятельством, в то время как к заговорам средневековые судьи относились снисходительно. (Так, молодую женщину по имени Масе Валетт, в 1387 году обвиненную в том, что она ведовством довела до смерти королевского солдата, спасло от казни лишь то, что в своем деле она использовала исключительно заклинания и не прибегала к «химии».)

То, что мы назвали бы магией, применялось с разными целями – для любовного приворота или отворота, для причинения вреда или, напротив, избавления от него, для прорицания будущего, для обеспечения защиты или покровительства. Но все же главным образом магия использовалась в медицине. Заклинания, призванные человека вылечить, были устроены по-разному. К болезни можно было обращаться как к существу – изгонять, уговаривать, «переводить» на животное или неодушевленный объект (если, утешая разбившего коленку ребенка, вы приговариваете: «У кошечки боли, у собачки боли, а у Машеньки не боли», вы, в сущности, тоже колдуете). Можно было адресоваться к бесам (с целью их изгнать или умилостивить) и святым. Можно было использовать геометрические фигуры и анаграммы (об одном таком заклинании речь пойдет ниже), а можно было в том или ином виде комбинировать разные способы. Единственное непреложное правило касалось языка: он должен был отличаться от языка бытового, разговорного. Нельзя же, в самом деле, обращаясь к иномирным сущностям, разговаривать с ними как на кухне с мужем.

В средневековой Европе языком науки и церкви была латынь – именно она воспринималась как особый, сакральный язык и потому, конечно же, была оптимальным языком для магических формул. Проблема состояла в том, что латынь в те времена знали немногие – даже рядовые священнослужители скорее заучивали сакральные тексты и молитвы, чем по-настоящему их понимали. Поэтому в большинстве случаев заговоры и заклинания не столько произносились на латыни, сколько латынь имитировали. Латинские корни украшались какими-то небывалыми с лингвистической точки зрения морфемами; к английским, французским или немецким основам приделывались латинские окончания и суффиксы, или же просто изобретались слова, звучавшие на латинский манер. Реже использовались корни греческие (в Западной Европе до эпохи Ренессанса греческий знали еще хуже латыни), и совсем уж редко – древнеегипетские, древнееврейские или арабские, ну или что-то, отдаленно их напоминавшее.

Заклинания, которые произносят герои Роулинг, существенно короче сохранившихся средневековых заговоров (те могли насчитывать несколько десятков строк) и куда более узкоспециальные – едва ли кто-нибудь в XIII веке всерьез озаботился бы заклятием для быстрого роста передних зубов или починки сломавшихся очков. В сущности, заклинания, которым учат в Хогвартсе, – это скорее слова особого магического языка, позволяющие достичь конкретного результата, нежели собственно тексты, предназначенные для колдовства в средневековом понимании. Однако устроены они схожим образом – это почти всегда латынь (часто искаженная) или что-то латынеобразное, изредка греческий и еще реже экзотично звучащая тарабарщина.

Большая часть придуманных Роулинг заклинаний – нормальные латинские глаголы первого лица единственного числа. «Круцио!» – от cruciare – мучить, истязать; «Империо!» – от «повелевать, приказывать»; «Акцио!» – от «призывать»; «Репаро!» – от «чинить». Впрочем, в заклинании «Окулюс репаро!», при помощи которого Гермиона чинит очки Гарри, допущена грамматическая ошибка: правильно было бы поставить слово «окулюс» (латинское oculus – «глаз») в винительный падеж – по правилам заклинание звучало бы как «Окулюм репаро!». А вот аналогичное «Экспекто патронум!» (буквально «ожидаю покровителя») составлено верно, и существительное patronus здесь в нужном падеже.

В некоторых заклятиях угадываются латинские корни, но именно что угадываются – в точности таких слов в латыни не существует. «Люмос!» явно восходит к lumen – свет, но, как можно увидеть, окончание у него другое – более «типовое» для латинских существительных. В знаменитом обезоруживающем заклинании «Экспеллиармус!» есть глагол expello (изгонять, выбивать) и существительное arma (оружие), но собрать из них единое слово таким образом с точки зрения латинской морфологии невозможно. То же касается и зловещего заклятия «Сектумсемпра!», изобретенного Северусом Снейпом для сопротивления обидчикам: в нем можно различить корень со значением «резать» и нечто похожее на semper – «всегда», но склеены они самым нелатинским из всех возможных способов.

Встречаются заклинания, которые только прикидываются латинскими: так, если во втором слове заклятия для левитации «Вингардиум левиоса!» еще есть латинский корень со значением «летать», то первое – чистая выдумка автора и в действительности восходит к английскому wing – «крыло». Есть пара заклинаний, заимствованных из греческого, – например, «Анапнео!» («снова дышу»). Встречаются и совсем уж удивительные штуки вроде открывающего запертые двери заклинания «Алохомора!». Сама Роулинг в одном из интервью обмолвилась, что заимствовала это слово из какого-то западноафриканского языка, в котором оно якобы означает «друг воров». Впрочем, лингвисты, профессионально занимающиеся африканскими языками, категорически отказываются признаваться в знакомстве с «алохоморой», поэтому логичнее предположить, что слово это – просто таинственно звучащая бессмыслица, более древняя версия «фокус-покуса» или «ахалай-махалай».

Но есть в ряду гаррипоттеровских заклинаний одно, во всех смыслах стоящее особняком. Это убивающее заклятие «Авада кедавра!», стоившее жизни родителям Гарри, Седрику Диггори, Дамблдору и многим другим маглам и волшебникам, хорошим и не очень.

ПО СТРОЧКЕ В ДЕНЬ, ПОСЛЕ ЕДЫ

«Вы знаете, откуда взялась “авада кедавра”? Это древний арамейский заговор, от него же происходит слово “абракадабра”, и изначально он означал “да будет это уничтожено”. В старину его применяли для борьбы с болезнями, так что под “этим” подразумевалась именно болезнь. Но я решила, что у меня “это” будет означать человека, стоящего перед тобой», – так объясняет происхождение самого страшного из всех Непростительных заклятий Джоан Роулинг.

Кое-что из сказанного писательницей верно, но далеко не все. В действительности слово «абракадабра» впервые встречается в медицинском трактате «De medicina praecepta» («Наставление в медицине»), принадлежащем перу некоего Серена Саммоника. Мы мало знаем об этом человеке – считается, что он жил в конце II века н. э., был литератором, интеллектуалом и воспитателем Геты и Каракаллы, сыновей римского императора Септимия Севера. Последний факт сослужил Серену Саммонику дурную службу: его любимцем был Гета, а на престол в итоге взошел Каракалла, немедленно приказавший убить сразу и брата, и его наставника.

О творческих (и научных) подходах Саммоника мы знаем несколько больше – так, существенная часть приводимых им медицинских методов была просто списана с книг предшественников – римского естествоиспытателя Плиния Старшего и греческого медика Педания Диоскорида. Поэтому, вероятно, и заговор «абракадабра» он придумал не сам – нечто очень на него похожее ученые недавно обнаружили в медицинском папирусе III века.

Так или иначе, по мнению Серена Саммоника, «абракадабра» являлась сильнейшим и надежнейшим средством от жара, лихорадки и малярии. Слово это предлагалось записывать на одиннадцати строчках, на каждой следующей убавляя по одной букве – так, чтобы в результате получился треугольник с острием, направленным вниз. Бумажку с написанным заклинанием нужно было положить в небольшой мешочек и носить на шее как амулет.

Il Dottore, Амулет против чумы (abracadabra), 03.08.2011. Wikimedia Commons. CC BY-SA 3.0

На протяжении последующих веков заклинание это оставалось одним из самых популярных. В Средние века заговор «абракадабра» стали записывать на ломтик хлеба – каждый день больному следовало съедать по одной строчке, и на одиннадцатый день лихорадка исчезала без следа. Автор «Робинзона Крузо» Даниэль Дефо в своем «Дневнике чумного года» сообщает, что во время лондонской эпидемии чумы 1665 года горожане наносили заклятие в виде треугольника на двери, надеясь таким образом защитить себя и свой дом от заразы.

То есть, говоря о том, что заклинание «абракадабра» помогает от болезни, Джоан Роулинг не ошиблась. А вот относительно его происхождения и значения она, пожалуй, несколько погорячилась.

Начнем с простого: что значит это слово и откуда оно взялось, никто в точности не знает. В принципе, техника написания заклинания в виде треугольника в самом деле указывает на возможность древнееврейского происхождения. В Торе и Талмуде можно найти тексты, организованные схожим образом. При этом если «острие» направлено вверх, то это благословение – удлиняющиеся строки символизируют увеличение благодати. Именно так, от меньшего к большему, например, устроено знаменитое Аароново благословение, которое раввины произносят во время молитвы в синагоге. Тексты же «острием» вниз являются либо апотропеическими (отвращающими беду), либо проклятиями – видимо, к одной из этих категорий относится и наша «абракадабра».

Но если с происхождением заклятия или, по крайней мере, способа его написания еще есть какая-то определенность, то со значением дела обстоят совсем плохо. По одной из версий, в основе «абракадабры» и правда лежит арамейская фраза, звучащая как avda kedavra и означающая примерно «сказано – сделано», но тогда она была выбрана исключительно в силу сходства звучания – никаких указаний на то, что когда-либо существовал такой устойчивый оборот, нет. Зато, возможно, именно этот вариант и попался на глаза Роулинг.

Та же проблема есть и у других трактовок «абракадабры». Кто-то считает, что на древнееврейском слово это напоминает выражение «говоря, я создаю». А кто-то отрицает его семитское происхождение, усматривая в нем связь с кельтскими abra (бог) и kad (святой). Однако, увы, все эти объяснения – по большей части попытка подогнать решение под готовый ответ. Можно подобрать немало фраз, звучание которых отдаленно напоминало бы «абракадабру», причем едва ли не в любом языке. Беда в том, что найти связь между ними и древним заклинанием решительно невозможно.

На протяжении ХХ века свои права на «абракадабру» предъявляли оккультисты и эзотерики разных мастей. Основательница теософского учения Елена Блаватская считала, что «абракадабра» – это позднейшее искажение священного понятия гностиков «Абраксас». Абраксас же, в свою очередь, обозначал высшее из семи божеств, носителя 365 (по числу дней в году) добродетелей. Британский мистик Алистер Кроули по «причинам каббалистического толка» заменил в слове «абракадабра» одну букву – она стала «абрахадаброй» и в этом качестве была объявлена ключевым понятием новой эпохи – эона Гора, провозвестником которого считал себя Кроули.

Как бы то ни было, самое непростительное из всех непростительных заклятий «авада кедавра», во-первых, состоит в родстве с уважаемым заклинанием неясного, но, безусловно, древнего происхождения, а во-вторых, не поддается надежной дешифровке – в отличие от большинства других заклинаний в «Гарри Поттере». Ужас заключен в самом его звучании, в достигаемом эффекте, а для читателя, знакомого с европейскими языками, еще и в отчетливом призвуке смерти, ведь в «кедавре» ухо без труда улавливает связь с «кадавром», или, проще говоря, трупом.

Игрушечная готика

Джоан Роулинг никогда системно не описывает архитектуру Хогвартса – о том, как устроен замок, мы узнаем постепенно, когда в силу сюжетной необходимости в нем обнаруживаются тайные комнаты, зловещие подземелья, темные переходы, внутренние дворы, колоннады и даже туалеты, в одном из которых, как мы помним, живет плаксивое привидение девочки Миртл. Образ замка, возникающий в собственно книгах, для большинства из нас оказался замещен образом, который транслируют фильмы о Гарри Поттере. Но так или иначе можно с уверенностью сказать одно: с настоящим средневековым замком – нехитрым и не слишком удобным сооружением, служащим единственной цели – защищать живущего в нем графа или барона от нападения извне, – Хогвартс имеет мало общего. В сущности, это не средневековый, а неоготический замок – то есть относящийся к сфере фантазий о Средних веках, которые становятся популярны во второй половине XVIII – первой половине XIX веков.

Клас Якобс ван дер Хек. Вид на замок в Эгмонд-ан-ден-Хеф. Ок. 1638 г.

The Rijksmuseum

Само определение – Средние века – словно бы намекает на что-то дурное. И правда, понятие medium aevum, означающее буквально «средний век» (от него, в частности, происходит название научной дисциплины «медиевистика»), было введено в обиход во времена Возрождения и не подразумевало изначально ничего хорошего. Предложенная титанами той эпохи модель человеческой истории была предельно доходчивой и линейной: сначала идет Античность (время безупречного совершенства), потом ее сменяет бессмысленный промежуток упадка и регресса, а затем наступает, собственно, эпоха Ренессанса, вновь обращающаяся к прекрасным идеалам греческой и римской древности, их оживляющая и развивающая. Конечно же, в рамках такой концепции «средний век» – тот самый промежуток – представлялся напрасно потраченным временем, которое следовало побыстрее забыть, как страшный сон.

Реабилитация Средних веков начинается в середине XVIII века, причем процесс этот идет сразу с двух концов – со стороны литературы и со стороны архитектуры. Начнем, пожалуй, с последней.

Будущий писатель (о его литературной ипостаси мы поговорим немного позже) Горацио Уолпол родился в семье мелких норфолкских сквайров. Славу, богатство и громкий титул роду Уолполов принес отец Горацио – Роберт, один из величайших британских политиков всех времен, а с середины 1720-х и до середины 1740-х – негласный и практически единоличный правитель Британии (время его могущества современники называли робинократией).

Увы, в силу прежней незначительности Уолполы не имели в своем распоряжении даже самого захудалого замка, поэтому, достигнув вершин власти, сэр Роберт немедленно взялся за возведение монументального родового гнезда. Выстроенный им загородный особняк в родном Норфолке, однако, по наследству перешел к старшему брату писателя вместе с графским титулом. По отцовскому завещанию Горацио ни в коей мере не остался обделенным, но, если он тоже хотел обзавестись достойной резиденцией, ему следовало позаботиться об этом самому.

На щедрое отцовское содержание в 1747 году Горацио Уолпол приобрел небольшой коттедж в деревушке Твикенхэм неподалеку от Лондона и практически сразу взялся за масштабную перестройку. За пять лет до этого Уолпол совершил традиционный для молодого английского джентльмена «гранд-тур» по Европе, откуда вернулся полным не только «пространства и времени», как тогда было принято, но и пылкой влюбленности в архитектуру средневековой Франции. Покупка коттеджа открыла перед Горацио блистательную возможность эту любовь, так сказать, реализовать и материализовать. На английской земле, с привлечением самых передовых строительных технологий и, конечно же, с соблюдением всех требований современного комфорта он мог попытаться воссоздать волнующую красоту сурового французского Средневековья.

Купленный Уолполом безымянный коттедж был немедленно окрещен Строберри-Хилл («Земляничный холм») и начал видоизменяться. На протяжении следующих пятнадцати лет сам владелец в сотрудничестве с двумя ближайшими друзьями – архитектором-любителем и чертежником – расширял и переделывал непритязательное поначалу строение, добавляя к нему шпили, контрфорсы, узкие стрельчатые окна, винтовые лестницы и прочие элементы того, что полувеком позже вошло в моду под именем неоготического стиля.

Неоготика, пионером которой по праву может считаться Горацио Уолпол, стала первым шагом в сторону переосмысления Средних веков. Из эпохи полного одичания (собственно, изначально даже слово «готика» имело преимущественно негативные коннотации, обозначая нечто грубое, варварское) в умах европейцев второй половины XVIII – начала XIX века они понемногу трансформировались в нечто прямо противоположное – в эру духовной чистоты, благородства, героики и утонченной самобытной эстетики.

Позднее этот тренд подхватили романтики, и мода на неоготическую архитектуру, да и вообще на все средневековое, захлестнула Англию. Особняки – теперь все они обязательно звались abbey (аббатство) или castle (замок) – начали обрастать зубцами и башнями, покрываться каменной резьбой и гобеленами, обзаводиться узкими переходами, арочными сводами и пейзажными парками, в полной мере оставаясь при этом благоустроенными и изящными загородными жилищами богачей.

А теперь вернемся к Хогвартсу. Согласитесь, приведенное выше описание очень подходит школе волшебства с ее уютными спальнями, теплыми гостиными, в которых так умиротворяюще потрескивает камин, массивной дубовой мебелью, роскошным пиршественным залом и декоративными рыцарскими доспехами в темных коридорах. Здесь ветер не свищет через бойницы, пол не посыпан соломой и охотничьи собаки не дерутся под столами за остатки трапезы. Иными словами, средневековый облик Хогвартса обманчив, а генеалогическое древо его, несмотря на все разговоры о четырех основателях школы, живших в незапамятные времена, уходит корнями в древность не такую уж и глубокую. Свой род он ведет не от норманнских баронов или шотландских лэрдов, возводивших свои твердыни в XII или XIII веках, но от эксцентричного сельского сквайра XVIII века Горацио Уолпола с его архитектурной причудой.

Впрочем, то же самое можно сказать и обо всем средневековом антураже романов о мальчике-волшебнике. Подлинные истоки этого мира следует искать не столько в давних суровых временах, сколько в английской литературе XVIII, XIX и ХХ веков – основе культурного кода Джоан Роулинг. Именно через посредство в первую очередь британской классики средневековый колорит входит в «Гарри Поттера» – и именно поэтому он выглядит несколько несерьезным, дурашливым, игрушечным.

Английская классика

Готический роман и его разоблачение

Юная дочь священника по имени Кэтрин Морланд едет погостить в поместье с помпезным (и очень по тем временам модным) названием Нортенгерское аббатство, принадлежащее семье ее подруги Элеоноры Тилни. По дороге она оказывается в одной коляске с братом Элеоноры, Генри Тилни, который принимается наполовину в шутку, наполовину всерьез запугивать девушку рассказом об опасностях, поджидающих гостью в замке. Ее, конечно же, разместят в отдельном крыле, в темном коридоре, подальше от спален семьи и комнаты экономки. Девушка бросится к двери, чтобы запереть ее и отгородиться от странных шорохов, но с ужасом поймет: на двери нет замка. Ночью непременно разыграется жуткая буря, сквозняк будет колыхать портьеры на древних стенах, и вдруг в призрачном свете лампы Кэтрин заметит, что одна из портьер колеблется как будто сильнее других. Превозмогая страх, девушка встанет и рискнет откинуть драпировку – там обнаружится тщательно замаскированная дверь, ведущая в тесное сводчатое помещение, а за ним откроется уводящий во тьму потайной ход…

В этой забавной сцене из романа Джейн Остен «Нортенгерское аббатство» Генри посмеивается над готической литературой, которой мисс Морланд буквально одержима. На встречу с подругой она опаздывает, зачитавшись «Удольфскими тайнами», да и в целом выстраивает свою публичную идентичность с опорой на готические стандарты. Вместе с Генри мягко иронизирует над подобными романами и сама Остен – вернее, не столько над ними, сколько над зашкаливающей, почти неприличной их популярностью.

Уже знакомый нам Горацио Уолпол, создатель первого неоготического особняка в Англии, опередил свое время не только в архитектуре, но и в литературе. Его «Замок Отранто», опубликованный в 1764 году, представляет собой довольно наивную стилизацию под оригинальную средневековую повесть (в первом издании Уолпол даже пытался скрыть свое авторство и выдать себя за скромного переводчика и публикатора) и излагает исполненную драматизма историю Манфреда, образцового романтического злодея. Тайны, убийства, семейные проклятия, месть и кровосмешение под сводами древнего итальянского замка (значимую часть сюжета составляет беготня героев по темным подземельям) доведены в тексте Уолпола до предельной, почти гротескной концентрации. Современникам, впрочем, роман пришелся по вкусу, вызвав к жизни бесчисленное множество подражаний и подражателей.

В числе первых из них был Уильям Бекфорд, автор готической повести «Ватек» (1783) – мрачной ориентальной притчи, повлиявшей, помимо прочего, на Лермонтова и Байрона. У Уолпола Бекфорд заимствовал не только литературный стиль, но и увлечение архитектурой: по его заказу и под его руководством (Бекфорд не испытывал недостатка ни в фантазии, ни в средствах) был построен огромный неоготический особняк – аббатство Фонтхилл. Именно им (вернее, тем немногим, что от него осталось) в наибольшей степени вдохновлялись создатели фильмов о Гарри Поттере.

Своего пика, однако, увлечение готическим романом достигло к рубежу XVIII и XIX веков, когда на литературном небосклоне зажглась звезда Анны Радклиф, создательницы тех самых «Удольфских тайн», из-за которых героиня Джейн Остен едва не поссорилась с подругой. Вышедшие из-под пера миссис Радклиф бестселлеры сформировали устойчивую и несколько экзальтированную (особенно среди молодых барышень) моду на исполненные скрытого ужаса истории в декорациях чисто вымытого, припудренного и приукрашенного Средневековья. Так, «Удольфские тайны» рассказывали о полной драматических приключений судьбе юной Эмилии, страстной любительницы природы, в конце XVI века заточенной в мрачном итальянском замке своим дядей – жестоким тираном, только и думающим, как бы присвоить богатые владения племянницы. Книга стала бестселлером такого масштаба, что по ее мотивам выпустили популярные сувениры, а будущая литературная суперзвезда сэр Вальтер Скотт почтительно посвятил «создательнице “Удольфских тайн”» свой литературный дебют.

Западный и северный фасады аббатства Фонтхилл в Уилтшире, Англия. Иллюстрация из книги Джона Раттера «План и обмеры Фонтхилла и его аббатства», 1823 г.

Rutter, John. Delineations of Fonthill and its abbey. Shaftesbury: The Author; London: C. Knight, 1823

Многие мотивы «Гарри Поттера» словно бы перекочевали в книги Роулинг со страниц готического романа – пожалуй, больше всего их в «Философском камне» и «Тайной комнате». Огромный древний замок таит в себе множество сюрпризов, ловушек и загадок. Страшное родовое проклятие заставляет героя сомневаться в самом себе. Тайная комната служит обиталищем неназываемого чудовища, а сумрачные холлы украшают рыцарские доспехи, которые временами магическим образом приходят в движение – точь-в-точь как в «Замке Отранто»: там на сына Манфреда обрушивается гигантский шлем (с летальным, надо заметить, для хрупкого юноши исходом).

Однако есть и важное отличие. Готическому роману надлежало повергать и героев, и читателя сразу и во всепоглощающий ужас, и в сладостный трепет. Для этого возвышенного и сложного чувства даже был придуман специальный термин – sublime, нечто на стыке страха и восторга. «Гарри Поттер» же книга, ставящая перед собой совершенно иные задачи – в первую очередь (и, повторимся, особенно в начале цикла) увлекать, развлекать и смешить. Поэтому готика у Джоан Роулинг даже менее настоящая, чем Средневековье, – она проникает в поттеровское семикнижие через посредство ироничной английской классики более позднего времени, когда над готическим романом посмеивалась уже не только Джейн Остен, но и многие другие.

Едва ли не самая очевидная аллюзия в этом ряду – отсылка к «Кентервильскому привидению» Оскара Уайлда, написанному через сто с лишним лет после «Замка Отранто», в 1897 году, в век электричества и паровых двигателей. Как, возможно, помнит читатель, сюжет этой небольшой остроумной повести использует и пародирует готические мотивы. Семья состоятельного американца, посла США в Англии, покупает замок, в котором уже триста с лишним лет проживает злонравное и сварливое привидение. В середине XVI века сэр Саймон Кентервиль убил собственную жену (она ни разу не сумела нормально накрахмалить ему брыжи, да и готовила прескверно, надо ли удивляться, что он не выдержал!), после чего его самого заморили голодом братья убитой. С тех пор несчастный дух обречен скитаться по родовому имению, гремя ржавыми цепями, оглашая древние залы и переходы сатанинским хохотом и до смерти (иногда в прямом смысле слова) пугая обитателей замка и их гостей. Однако вместо того чтобы благоговеть перед призраком, американское семейство подвергает его разнообразным унижениям и ни в грош не ставит любовно срежиссированные сэром Саймоном хоррор-спектакли. Единственная, кто относится к привидению с сочувствием, – это Вирджиния, юная дочь посла. При первой же встрече, узнав о мучительной кончине прежнего владельца замка, она предлагает призраку бутерброд, на что тот скорбно отвечает, что уже давно, очень давно ничего не ест.

А теперь вспомним, с чего начинается знакомство Гарри с призраком Гриффиндора, привидением по прозвищу Почти Безголовый Ник. В ответ на приглашение присоединиться к трапезе тот печально признается, что уже четыреста с лишним лет ничего не ел, при этом почти дословно воспроизводя соответствующий пассаж из Оскара Уайлда.

Кстати, раз уж речь зашла о сэре Николасе де Мимзи-Порпингтоне (именно так звали Почти Безголового Ника при жизни), не лишним будет упомянуть, что первая часть его аристократической фамилии отсылает к абсурдистскому стихотворению Льюиса Кэрролла «Бармаглот», к самой его известной строчке «хрюкотали зелюки, как мюмзики в наве». Cловом «мюмзик» переводчица Дина Орловская очень удачно передала кэрролловское слово mimsy (по мнению Шалтая-Болтая, комментирующего стихотворение, оно обозначает птицу с перьями, торчащими в разные стороны), и использование именно такой отсылки кое-что сообщает нам и о характере сэра Ника, и о степени серьезности – или, вернее, несерьезности – игры в Средневековье у Роулинг.

Однако мы немного отвлеклись. И «Нортенгерское аббатство» Джейн Остен, и «Кентервильское привидение» Оскара Уайлда, и даже весело заигрывающая с готическими образами и сюжетами «Рождественская песнь в прозе» Чарльза Диккенса открывают для Джоан Роулинг дверцу в пространство замков, призраков, пугающих пророчеств, темных переходов и рыцарских лат. Писательница как будто держит в руках сложный оптический прибор: на Средние века она смотрит сквозь призму готического романа, а на готический роман, в свою очередь, – сквозь призму того, что питает корни ее собственного творчества, а именно классической британской литературы от Джейн Остен до Агаты Кристи.

ЛЮБОВЬ ДО ГРОБА… И ПОСЛЕ

Смуглый мальчик, неловкий и молчаливый, играет на вересковой пустоши с веселой и неотразимой в своей самоуверенности девочкой. Годы идут, мальчик и девочка по-прежнему неразлучны, но что-то в их отношениях неуловимо меняется. Они одновременно и отдаляются, и становятся ближе – так, как не были близки в детстве…

Вы, возможно, подумали, что мы говорим о детстве Лили Эванс, будущей Лили Поттер, и Северуса Снейпа. Ведь именно так, с детской дружбы и совместных игр на лоне природы начались их отношения, никогда не ставшие романтическими для Лили, но составившие величайшее счастье и величайшее горе в жизни Северуса. Однако в данном случае мы говорим о другой паре литературных героев – о черноволосом найденыше Хитклиффе, воспитаннике в семье Эрншо, и Кэтрин Эрншо, хозяйской дочке, персонажах «Грозового перевала» Эмили Бронте.

Хитклифф растет вместе с детьми семьи Эрншо, но домочадцы, за исключением главы семейства и собственно Кэтрин, его недолюбливают. Прислуга больно щиплет мальчика, пока никто не видит. Старший брат Кэтрин жестоко избивает Хитклиффа, а после смерти отца всеми силами пытается разлучить с ним свою сестру. И если прямое давление оказывается в этой точке неэффективным, то хитрость и психологические манипуляции срабатывают куда лучше. Повзрослевшая Кэтрин отдаляется от товарища по детским играм и выходит замуж за привлекательного и изнеженного соседа. Брак их оказывается несчастливым и непродолжительным. Хитклифф же посвящает оставшиеся ему одинокие годы затейливой мести всем виновникам произошедшего, прямым и косвенным. Тяжелее всех приходится дочери Кэтрин – Кэти-младшей, ее Хитклифф тиранит и мучит с особым удовольствием, несмотря на очевидное сходство с потерянной возлюбленной.

«Грозовой перевал» – одна из любимых книг Роулинг, поэтому неудивительно, что мотивы вечной любви Хитклиффа к Кэтрин Эрншо нашли свое место и в «Гарри Поттере». И хотя брак Лили Эванс и Джеймса Поттера, тоже трагически недолгий, несчастливым точно не был, многие детали в их истории перекликаются с историей, рассказанной создательницей «Грозового перевала». Предательство Лили, снисходительно наблюдающей, как новые школьные друзья издеваются над ее беззащитным другом детства Северусом, тоже напоминает поведение Кэтрин – она так же легко готова мириться с обрушивающимися на Хитклиффа напастями. Любопытно, что даже внешне Северус и Лили напоминают Хитклиффа и Кэтрин: он – черноволосый и смуглый, она – ясноглазая, белокожая, с каштановыми волосами.

Впрочем, есть у Северуса Снейпа и еще один прототип, о котором в своем интервью рассказывает сама писательница, – адвокат Сидни Картон из романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах». Картон, блистательный юрист, пьяница и вечный неудачник, влюблен в прекрасную юную Люси Манетт, но сам понимает, насколько нелепы его притязания на взаимность. Он легко смиряется с тем, что Люси предпочитает ему другого – благородного и отважного французского эмигранта Чарльза Дарнея, и становится другом их счастливой семьи. Однако начинается Великая французская революция, Дарней устремляется на охваченную пламенем родину – и попадает прямиком в лапы якобинцев. Его как потомка древнего аристократического рода ждет смерть на гильотине, и никто не станет разбираться в его убеждениях – кстати, подчеркнуто демократических. Но Картон ухитряется вытащить мужа любимой женщины из тюрьмы – он сам взойдет на эшафот вместо Дарнея, воспользовавшись их общепризнанным внешним сходством.

Джоан Роулинг вспоминает, как во время учебы в Париже проглотила «Повесть о двух городах» буквально за вечер. Будущую писательницу невероятно растрогала романтичная история героя: «Словно очнувшись от сна, я вышла из комнаты и наткнулась на соседа, смотревшего на меня с нескрываемым ужасом. Оно и неудивительно – мое лицо было перемазано тушью, и парень решил, будто у меня кто-то умер. Так оно, в сущности, и было – у меня умер Сидни Картон!»

Снейпу не хватает жертвенной самоотверженности героя Диккенса – впрочем, и Джеймс Поттер определенно не безупречный Чарльз Дарней. Однако безграничная преданность Северуса Лили, безусловно, той же природы, что и любовь Картона к Люси. Неслучайно обоим героям их создатели даруют одно и то же посмертное утешение. Сидни Картон уже по дороге на казнь прозревает будущее, в котором благодарная чета Дарнеев нарекает в честь него своего маленького сына. А Гарри Поттер и Джинни называют первенца Альбусом Северусом, объединив в его имени память о двух важнейших людях в жизни Гарри – Альбусе Дамблдоре и Северусе Снейпе.

Чары Джейн Остен

Сама Джоан Роулинг говорит, что цикл о мальчике-волшебнике лучше всего читать параллельно с «Эммой» Джейн Остен – без преувеличения главной книгой в жизни писательницы, которую она перечитывала не менее двадцати раз от начала до конца и еще бессчетное множество раз по кусочкам. По ее собственному признанию, она «считала» – то есть зачитала до дыр в самом буквальном смысле слова – уже три экземпляра «Эммы»: последний геройски утонул в ванне и был заменен новым. Поэтому счастливее всего Роулинг чувствует себя, когда юные читатели приносят ей на подпись затертые, испачканные и исчерканные томики «Гарри Поттера», ведь это значит, что их многократно читали и перечитывали – так же, как сама она читает и перечитывает Джейн Остен!

Главное, что роднит «Эмму» с поттеровским семикнижием, – это история любви между Роном и Гермионой. Как мы помним, долгое время – в сущности, первые три с половиной книги – они не более чем друзья, причем отличница Гермиона регулярно шпыняет троечника Рона за недостаток академического энтузиазма, забывчивость и невнимательность. Однако к четвертой книге, когда герои взрослеют, из детей становясь подростками («Кубок огня», как уже отмечалось в первой главе, переломный для всего цикла текст), в их отношениях начинает отчетливо проступать романтическая подоплека, поначалу очевидная читателю, но не самим Рону и Гермионе.

Аналогичным образом складываются и отношения между главной героиней романа Остен и ее давним близким другом и соседом мистером Найтли. Оба убеждены, что их связывает лишь долгое знакомство – ничего более. Намеренно путая следы, Джейн Остен делает Джорджа Найтли единственным, по сути, критиком Эммы. Случайно организовав удачный брак своей бывшей гувернантки с обеспеченным соседом, Эмма провозглашает себя прирожденной сводней и с поистине слоновьей грацией бросается устраивать чужую личную жизнь. Так, она уговаривает свою бедную подругу Гарриет разорвать помолвку с достойным молодым человеком ради более выгодной партии с местным викарием, у которого, однако, и в мыслях нет жениться на бесприданнице. За это Эмма получает от мистера Найтли суровый нагоняй – равно как и за неучтивость к несчастной мисс Бейтс, женщине средних лет, оказавшейся в стесненных обстоятельствах, которую Эмма бездумно подвергает публичному унижению. Однако, как и в случае с Роном и Гермионой, от читателя не требуется шерлок-холмсовской дедукции, чтобы довольно быстро понять природу чувства, которое на самом деле испытывают друг к другу Эмма и мистер Найтли.

Любопытно, что обе любовные коллизии разрешаются в результате появления чужака. В «Гарри Поттере» катализатором отношений между героями становится Виктор Крам – выдающийся спортсмен, выступающий за сборную Болгарии по квиддичу. Крам увлечен одаренной юной волшебницей, и сопряженные с этим переживания наконец толкают Рона и Гермиону в объятия друг друга. То же самое можно сказать и об Эмме и мистере Найтли – для того чтобы признаться друг другу в любви, им приходится дождаться приезда привлекательного Фрэнка Черчилля, к которому Эмма чувствует симпатию смутно романтического толка.

Впрочем, и помимо любовной коллизии между «Эммой» и «Гарри Поттером» есть черты сходства. Основное место действия романов Джоан Роулинг – это, конечно, школа волшебства Хогвартс. Но для того чтобы пожить «взрослой» жизнью, ученики совершают вылазки в соседнюю деревушку Хогсмид, где также происходит много интересного. Так, именно там Хагрид покупает драконье яйцо, там собираются будущие участники Отряда Дамблдора, и там Гарри назначает свидание (крайне неудачное, как мы помним) Чжоу Чанг.

В романе Джейн Остен основные события разворачиваются в доме Эммы, особняке под названием Хартфилд. Однако вторым важным местом притяжения для героев становится близлежащая деревушка Хайбери. Там Эмма выслушивает сплетни о Фрэнке Черчилле, поверив которым вскоре оказывается в крайне неловком положении. Там расположен приход того самого красавца-викария, которому героиня неуклюже сватает бедняжку Гарриет. В Хайбери снимает скромное жилье мисс Бейтс – уже упомянутая жертва бестактности со стороны главной героини. Фактически разделяя сеттинг своих романов на две взаимодополняющие локации (и обе, заметьте, на букву «Х»!), Джоан Роулинг следует за своим кумиром.

«Эмма» и упомянутое уже «Нортенгерское аббатство» – не единственные книги Джейн Остен, отсылки к которым можно найти в цикле о мальчике-волшебнике. Так, кошка смотрителя Филча Миссис Норрис позаимствовала свое звучное имя у персонажа романа «Мэнсфилд-парк». Там его носит въедливая тетушка главной героини, девочки по имени Фанни Прайс, отданной на воспитание в семью высокомерных и богатых родственников. Миссис Норрис не просто дурно относится к Фанни, а получает особенное удовольствие, шпионя за ней, а также выискивая и разглашая ее маленькие секреты.

Да и в целом судьба девочки, вынужденной жить с чужими людьми, очень похожа на судьбу Гарри Поттера – с точностью до того, что вместо чулана под лестницей Фанни ютится на чердаке, да и принявшая ее семья все же относится к ней получше, чем тетя Петуния и дядя Вернон – к Гарри. Конечно, за спиной мальчика-сироты, растущего в доме у жестоких родственников, маячат десятки аналогичных персонажей английской классики – от Джен Эйр из одноименного романа Шарлотты Бронте до Пипа из «Больших надежд» Чарльза Диккенса. Но Фанни из «Мэнсфилд-парка» в этой галерее сироток тоже занимает почетное место.

Однако, пожалуй, больше всего влияние Джейн Остен на Роулинг ощущается не в отдельных мотивах и деталях и даже не в общей сострадательно-ироничной интонации, а в принципах построения истории. Сама создательница «Гарри Поттера» часто говорит о своих романах как о классических whodunnit[3] – в их основе всегда лежит какая-то тайна, требующая разгадки. Однако ближе они не столько к привычным нам детективам, сколько к книгам Джейн Остен, в которых, как ни удивительно, двигателем сюжета тоже всегда является некоторая загадка – не связанная ни с убийством, ни с преступлением, но при этом властно удерживающая внимание читателя.

Кэтрин Морланд, поначалу так радушно принятую в поместье семейства Тилни, в том самом Нортенгерском аббатстве, внезапно и без объяснений выставляют на улицу, заставляя читателя строить догадки, что же послужило тому причиной. В «Эмме» мы до самого конца не можем разобраться в сложном любовном многоугольнике, образовавшемся в поместье Хартфилд и его окрестностях, – кто кого на самом деле любит, станет известно буквально на последних страницах. Да и удивительно своевременная смерть тетушки Фрэнка Черчилля, позволяющая ему жениться на своей давней возлюбленной, вызывает некоторые подозрения. В «Мэнсфилд-парке» мы гадаем, что же собой представляет Генри Кроуфорд, вносящий хаос и разлад под крышу респектабельного дома, в котором растет Фанни.

Словом, из всех авторов, повлиявших на Джоан Роулинг самыми разными способами – от общей структуры повествования до имен героев, – первое место принадлежит Джейн Остен. Так что, вероятно, советом Роулинг читать «Гарри Поттера» параллельно с «Эммой» в самом деле не стоит пренебрегать – как видите, можно обнаружить много неожиданного и увлекательного. Уж не говоря о том, что читать (или перечитывать) романы Джейн Остен всегда радость.

Сыщики с волшебными палочками

«Великан протянул руку и, выдернув ружье из рук дяди Вернона, с легкостью завязал его в узел, словно оно было резиновое, а потом швырнул его в угол», – так Джоан Роулинг описывает действия Хагрида, явившегося забрать Гарри с собой в Хогвартс. Редкий читатель в этой точке не вспомнит явление другого гиганта – доктора Гримсби Ройлотта в рассказе «Пестрая лента» Конан-Дойла. Он врывается в квартиру на Бейкер-стрит и скручивает своими «лапищами» кочергу в тугой узел. Хагридом в данном случае руководят прагматические и в общем благие соображения – не дать Вернону Дурслю ненароком подстрелить кого-то из присутствующих. Доктор Ройлотт же стремится запугать Шерлока Холмса и тем самым отбить у него желание навестить усадьбу Сток-Морон, где творится что-то недоброе. И тем не менее не заметить эту очевидную рифму сложно.

То, что после завершения своего цикла о приключениях мальчика-волшебника Джоан Роулинг взялась за серию классических детективов, неслучайно – любовь и понимание этого жанра чувствуется во всех книгах писательницы, вплоть до внесерийной «Случайной вакансии». И несмотря на то что, как уже было сказано выше, большая часть тайн в «Гарри Поттере» – тайны скорее джейн-остеновские, чем, с позволения сказать, агата-кристевские, есть в цикле один роман, выстроенный в соответствии с классическим детективным каноном. Это «Гарри Поттер и Тайная комната», в центре которого не убийства (по-настоящему убивать своих героев Джоан Роулинг начнет позже, когда ее читатель слегка подрастет), но несколько покушений на убийство, прозрачно намекающих, что в стенах Хогвартса завелся маньяк. Гипотезу эту подкрепляет специфический и весьма системный выбор жертв – все они, пользуясь расистской терминологией темных волшебников, грязнокровки, то есть родились в семьях маглов.

За дело берется троица детективов, в которой Гарри, конечно, играет первую скрипку, а Гермиона и Рон выступают в роли коллективного доктора Ватсона. Подобно Шерлоку Холмсу и другим героям детективов whodunnit, Гарри Поттер обладает уникальным свойством, позволяющим именно ему возглавить расследование, – только в его случае это не специальная узко таргетированная острота ума, но владение парселтангом – особым змеиным языком.

Сеттинг старого, уединенно расположенного замка с затейливым убранством, дубовыми панелями, балдахинами, библиотекой и прочими атрибутами богатой загородной жизни тоже очень подходит в качестве места действия для детектива в классических традициях. Под стать антуражу и обитатели замка – представители респектабельной элиты (о том, почему волшебников можно уподобить британской аристократии, мы подробно поговорим в следующей главе): именно они чаще всего становятся свидетелями, жертвами и подозреваемыми в мире Агаты Кристи, Дороти Сэйерс и их коллег-современников.

Повествование выстроено как серия «допросов», публичных и приватных, потенциальных свидетелей и соучастников. Так, в сущности, Гермиона «допрашивает» профессора-привидение Бинса об истории Тайной комнаты, а Гарри с Роном проводят самый настоящий допрос плаксы Миртл – важнейшего свидетеля, владеющего ключами к разгадке.

Сыщики ведут скрытную расследовательскую работу – к примеру, с помощью оборотного зелья втираются в доверие к потенциальному подозреваемому, чтобы вывести его на чистую воду (Шерлок Холмс в этой ситуации прибег бы к своей знаменитой маскировке). Под покровом ночи в поисках улик они проникают в запретную часть библиотеки. Кстати, этот пассаж явно перекликается с аналогичной сценой в «Имени розы» Умберто Эко: там в гибельно опасную библиотеку средневекового монастыря пробираются другие герои-сыщики – монах-францисканец Вильгельм Баскервильский и его помощник, послушник Адсон (их имена, как несложно заметить, прямая отсылка к детективной прозе Артура Конан Дойла).

А еще нашей троице помогают разного рода совпадения – так, все жертвы не погибают, но лишь временно обращаются в камень исключительно в силу счастливого стечения обстоятельств. Колин смотрит в глаза василиску сквозь линзы фотоаппарата, Гермиона ловит его взгляд в зеркале, а Джастин Флинч-Флетчли видит монстра сквозь полупрозрачного Почти Безголового Ника. И наконец, главную подсказку от плаксы Миртл наши сыщики тоже получают более или менее случайно.

Для самых недогадливых, даже к середине книги не распознавших жанр «Тайной комнаты», Джоан Роулинг произносит ключевое слово устами Перси Уизли, старшего брата Рона. В гневе он кричит: «Никакой больше игры в детективов, а то я напишу маме!»

Однако помимо общежанровых, скажем так, аллюзий есть в «Тайной комнате» отсылка более конкретная. Главная загадка, разгадку которой предстоит найти в ходе расследования, – кто же такой «наследник Слизерина», выпускающий из глубокого подземелья чудовищного змея-василиска. И буквально с первых страниц автор намекает, что наследником этим может оказаться сам Гарри – слишком уж много фактов свидетельствуют в пользу такого допущения.

В 1925 году Рональд Нокс, английский священник, радиоведущий и автор детективных романов, сформулировал так называемые правила детектива. Нокс был известным шутником – пожалуй, живи он сегодня, мы назвали бы его пранкером. Самая знаменитая шутка Нокса состояла в том, что в 1926 году в своей радиопередаче он очень красочно описал якобы охватившую Англию пролетарскую революцию. Выпуск этот совпал с сильнейшим снегопадом, не позволившим своевременно доставить во многие населенные пункты свежую прессу, что вызвало в удаленных районах страны нешуточную панику.

Этот инцидент кое-что рассказывает нам о нравах тогдашних писателей (и священников), однако в случае с правилами детектива Нокс был серьезен как никогда. И первое из них гласит: «Сыщик не может быть убийцей. Также мы не должны быть посвящены в мысли убийцы и наблюдать за развитием событий его глазами». Правила эти были единогласно утверждены всеми членами британского Детективного клуба – писательского объединения тех лет, в которое входили все главные детективщики «золотого века», от Дороти Сэйерс и Агаты Кристи до Гилберта Кита Честертона. Надо ли говорить, что, едва голосование было завершено, нарушение придуманных Ноксом правил стало любимой забавой для всех участников клуба.

Первой во всех смыслах в ней стала, конечно же, Агата Кристи. Меньше чем через год после утверждения правил детектива выходит ее хрестоматийный (и абсолютно гениальный) роман «Убийство Роджера Экройда». Повествование в нем ведется от лица сельского врача, доктора Шеппарда, который, как до самых последних страниц наивно полагает читатель, помогает сыщику вести расследование странной смерти богатой вдовы. Однако в действительности доктор Шеппард и есть убийца – и именно его принято считать самым ненадежным из всех ненадежных рассказчиков в истории мировой литературы.

Джоан Роулинг не пишет от первого лица (не «я поднял волшебную палочку», а «он поднял волшебную палочку»), поэтому назвать Гарри ненадежным рассказчиком в прямом смысле слова нельзя. Однако все происходящее с Гарри мы видим его глазами – те немногочисленные сцены, в которых герой отсутствует, словно бы «выключены» из общего повествования. Ну и, конечно, едва ли кто-то из читателей смог бы всерьез заподозрить Гарри в склонности к серийным убийствам. И тем не менее Роулинг очевидно играет с темой возможной причастности главного героя к преступлениям и, более того, ненадолго позволяет Гарри самому усомниться в себе.

«Гарри Поттер и Тайная комната» – единственная вещь в цикле, которую можно отнести к традиции классического детектива. Однако детективные мотивы в том или ином виде встречаются и в других романах о мальчике-волшебнике – в «Философском камне» нет преступления как такового, но есть, как выясняется со временем, преступник. «Узник Азкабана» – сюжет о герое, осужденном за преступление, которого он не совершал, и для того, чтобы добиться справедливости, также необходимо провести расследование и изобличить настоящего злодея. Иными словами, задолго до появления на свет Роберта Гэлбрейта, Корморана Страйка и Робин Эллакотт Джоан Роулинг уже практиковалась в детективном жанре. И возможно, именно эти пробы пера убедили писательницу в том, что красующуюся на ее голове корону королевы подросткового фэнтези можно дополнить еще одной – короной королевы классического детектива в его современном прочтении.

* * *

Итак, несложно заметить, что мир «Гарри Поттера» пронизан аллюзиями и параллелями на любой вкус – и мы, поверьте, исследовали далеко не все, сознательно оставив за бортом и Шекспира (именно из его «Зимней сказки», судя по всему, Роулинг заимствовала имя Гермионы), и Эдмунда Спенсера с его «Королевой фей», и более раннюю детскую литературу (от «Питера Пэна» Джеймса Барри до сказочных повестей Энид Блайтон и «Хроник Нарнии» Клайва С. Льюиса), и многое, многое другое.

Однако прежде чем двигаться дальше и переходить к обсуждению ценностей, лежащих в основании поттеровского цикла, необходимо повторить ключевую мысль этой – бесконечно затянувшейся и перенасыщенной ссылками, именами и названиями – главы. Сколь бы значительным ни было влияние античной и средневековой мифологии и культуры на творчество Джоан Роулинг, оно не сравнится с тем, которое оказала на нее классическая английская литература. Джейн Остен, Чарльз Диккенс, сестры Бронте, Оскар Уайлд, Агата Кристи – именно они составляют основу художественного мира «Гарри Поттера». И это обстоятельство позволяет говорить о цикле Джоан Роулинг как о книге в первую очередь очень, очень английской. О том, в чем еще это проявляется и какие этические вопросы вызывает укорененность «Гарри Поттера» в британской культурной традиции, мы поговорим в следующей главе.