Он все никак не сориентирует нас по поводу месторасположения средней школы № 8. С твоих слов, получается, что она то находится на берегу голубой речушки, то прилегает к «Прекрасному миру», то соседствует с народным парком, а тот зверинец, в котором откармливают всяких пернатых и мохнатых, вроде как парк в парке, зоопарк в народном парке. И вот теперь у средней школы № 8 с одной стороны проходит транспортная развязка, в школьный двор падает тень грандиозной роскошной гостиницы, а мы, как полевые мыши, неспособные распознать, где у них норки, не можем разобрать, в какую сторону выходят ворота жилищ Ту Сяоин и косметолога, повсюду известковые ямы, повсюду кирпичи, черепица и лесоматериалы, повсюду огромные клешни подъемников, наш город строится, меняется с каждым новым солнцем и с каждой уходящей луной, вот то однозначное впечатление, которое мы извлекаем из повествования сказителя.

А он продолжает нудеть: еще до того, как отбросила тень роскошная гостиница (корректнее сказать: еще до того, как гостиницу построили), Ту Сяоин вернулась на работу на завод крольчих консервов.

От возможности вновь взяться за работу она вне себя от радости. Директриса завода при школе – мамаша с квадратным лицом, большим ртом и иссиня-черными волосами. Когда Ту Сяоин первый раз вышла на работу, она сразу ощутила, как оценивающе прошелся по ней с головы до пят ястребиный взгляд мамаши. Под таким взглядом Ту Сяоин показалось, что ее общипали до последней нитки, точно сутенерша устроила проверку новой обитательнице публичного дома – но это было всего лишь ощущение, ведь Ту Сяоин не была проституткой, а мамаша не была ей хозяйкой, при социализме все бордели позакрывали, и средняя школа № 8 даже при той степени помешательства деньгами, которая овладела всеми учебными заведениями, не осмеливалась открывать при себе притон – просто директорша завода кроличьих консервов устроила Ту Сяоин осмотр с пристрастием. Ты все думала, что она в любой момент подковыляет к тебе со своей тростью, и это при том, что директриса сидела прямо за покрытым трещинами и швами письменным столом, и в руках у нее, как и на столе, никакой трости не было. Ты наблюдала, как она высыпала себе из коричневато-желтого пузырька пригоршню розоватых таблеточек и не без колебаний сунула их в рот. На гладком лице руководительницы высшего звена завода кроличьих консервов проступила всепоглощающая боль. Во всем кабинете было трудно разыскать хоть что-то напоминающее трость, но ты все же ощущала, как она ковыляет к тебе с тростью. Давно с тебя ободрали всю одежду. Изо рта у нее распространялся запах таблеточек в сахарной оболочке. И хотя руки у нее выглядели как тучные жабы, тебе показалось, будто эти жабы в мгновение ока превращаются в куриные лапки. И этими отвердевшими лапами она стала тыкать тебе во все места на теле, которые не отвечали китайским традициям.

«Что же у тебя кожа такая бесцветная? Ты что, бледная агентка, засланная новым царем?! Говори, сколько ты сведений прихватила?»

«Что у тебя титьки такие огромные? Скольких ты руководящих кадров ими заманила? Ты как-нибудь связана с конфликтом на острове Чжэньбао?»

«Что это за странные волосы у тебя на башке! Где ты запрятала радиоаппаратуру и передатчик? А симпатические чернила? А пистолет? Где жучки?»

Вне всяких сомнений, ты в ней вызывала крайнее отвращение. Вероятно, любую занимающую руководящую должность женщину питает до самых костей ненависть к подчиненным, которые помоложе и покраше ее будут, причем ненависть эта настолько мощная, что лучше бы сотрудницы пол сменили или плеснули себе серной или какой-нибудь иной кислотой в лицо и во все места, привлекающие внимание мужчин. Ту Сяоин не было известно о внутреннем настрое новой начальницы, она вся резко съежилась в плоти и душе, сердце ее было преданно служению делу и оставалось таким, несмотря на раздувшийся до невозможности ужас. И этому состоянию имелось должное сравнение: допустим, Небесный владыка захотел бы с тобой совокупиться, а ведь ты им же сотворена, он тебе даровал плоть и душу, так что он в желании попользоваться тобой уподобился бы крестьянину, сворачивающему голову курочке себе на пропитание. Курочке-то страшно, но сил противиться у нее нет. Вот и тебе было страшно, но сил противиться не было бы.

Потому что она олицетворяла все святое дело, она представляла весь народ.

Она продолжала хилыми праведными ручками обличать твою плоть.

У тебя на сердце снова зазвучала отдаленная, красная, волнительная, торжественная музыка. Играла ее группка солдат. Безумно громыхает пианино; звенят три позолоченные трубы; заходятся плачем две пекинские скрипки; убиваются с десяток сон[96]. Сложносочиненное звучание этих инструментов придает самому примитивному поступку церемониальный аккомпанемент, сопутствующий восхвалению Небесного владыки.

И вот при таком же церемониальном аккомпанементе пользовал Ту Сяоин прославенный кадровый работник. Зубами и пальцами он наслаждался тобой. А ты тщательно промытой плотью люто ненавидела его вялый прибор.

Все это былое кажется кинофильмом: звучит красивый музыкальный мотив; проступают пестрые краски; достигается захватывающая дух кульминация.

Они полными мощного благородного гнева, глубочайшего классового чувства, бушующего огня мести причиндалами по очереди сближались с твоей впадиной, от которой исходил запах нового царя.

Музыка того времени достигла так называемой «каденции». А ты совсем не ощущала какой-то необычайной душевной боли. После того как они ушли, все, что тебе оставалось сделать, – доковылять домой. Физическая боль не заслуживала даже упоминания. А потому ты не обратила особого внимания на горький плач Фан Фугуя, посчитав его немного наигранным. Революционным временам слезы ни к чему, потому что в революционные времена реками течет алая кровь, и слезам нет никакой цены.

Подвергнув тебя такому один раз, потом уже никто не донимался. Отсюда следует вывод, что даже первородный грех можно искупить.

– Слышала, что тебя притесняли в период Великой культурной революции[97], – почти что с ехидцей говорит, отставляя бокал, из которого она только что отпивала (бокал этот с высокой ножкой и круглым брюшком, снаружи покрыт он вязью из пластиковой оплетки), «комиссарка» с завода кроличьих консервов (вскоре Ту Сяоин узнает, что так именуют всех рабочих завода, как обдирающих кроличьи шкурки, так и кромсающих кроличьи головки).

Ты прикусываешь язык и ничего не отвечаешь.

Она же сурово чеканит:

– Мне без разницы, притесняли тебя или нет, а значит – я буду требовать с тебя по всей строгости, даже если тебя притесняли. Ну хлебнула ты горя – и что с того? Я ожидаю, что ты забудешь все прошлые гонения и будешь трудиться изо всех сил, чем больше сделаешь – тем больше получишь, тут у нас расчет простой.

Про себя ты думаешь: а меня вообще притесняли-то?

– Есть у тебя какие-нибудь особые навыки? – интересуется «комиссарка». Не дожидаясь ответа, она продолжает: – Слышала, что ты русский учила? И что ты еще русская полукровка? Если у нашего завода будут какие-то зацепки с СССР, то я про тебя вспомню. Пока же отправляйся в первый цех, там тебе объяснят, что и как делать.

«Комиссарка» нащупывает телефонный аппарат и бросает пару фраз в трубку. Оцепенев, ты неотрывно наблюдаешь за тем, как странно двигаются ее губы. Она вешает трубку. И спрашивает тебя:

– Чего еще? Можешь идти!

Первый цех – забой. Начальник цеха – бойкий и бравый молодой человек, говорит он довольно складно на общеупотребимом языке. Ему бы на сцену или в телевизор. Он кидает тебе черную кожаную робу и пару новехоньких высоких резиновых сапог. Он не забывает обратить внимание на твой размер ноги и подбирает тебе более подходящую пару.

В южной стене цеха имеется небольшой проем, у проема стоит женщина примерно твоего возраста, ты почти что каждый день ее видишь, но каждый раз видишь будто впервые. Стоит она сбоку от проема, держит в руке черный молоток с резиновой головкой, а из проема высовывается деревянная планка, очень похожая на доску для прыжков в воду, какие бывают в дворцах спорта. Начальник цеха поясняет тебе:

– Это первая стадия обработки: оглушаем кроликов. У нас это еще зовется «набатом по кроликам».

Начальник подает знак стоящей с молотком женщине начинать работу.

Женщина ногой зажимает механизм на полу, прозрачная перегородка в проеме медленно поднимается, и через две секунды в образовавшуюся щель протискивается пухлый бурый кролик. Женщина отводит ногу, и прозрачная перегородка опускается. Кролик сидит, подогнув лапки, на зависшей в пустоте деревянной планке, озирается по сторонам, чешет мордочку и цепляется за усики. Женщина с каменным лицом прищуривается и проворно бьет резиновой колотушкой кролика ровнехонько в лобик. Кролик с уа-уа падает с деревянной планки аккурат в маленькую железную тачку. Женщина снова жмет ногой на механизм, и тачка едет по установленным на полу рельсам шириной в мякоть большого пальца и беззвучно подкатывает к старухе, которая сдирает кроличьи шкурки. Тем временем женщина повторяет представление с самого начала, с одной только разницей – на этот раз сбиваемый с планки кролик уже цвета кофе, а не бурый, в остальном же – в том числе падении с повисшей в пустоте деревянной планки с этим «уа-уа» – все совершенно одинаково.

– Если тебе хочется этим заниматься, то я могу ее перевести на какую-нибудь другую операцию. На этом посту каждый день надо оглушать примерно восемьсот кроликов и еще распределять их между сотрудниками, дерущими с них шкурки. Требования к работе простые, единственная сложность – в том, чтобы молоточек ударял кроликов прямо в лобик. Их надо оглушать, а не убивать; и бить их разрешается только один раз, второй нельзя. Убьешь одного – с тебя вычтут одну десятую зарплаты за день; не оглушишь с одного удара – то же самое.

Еще один кролик, на этот раз пестрого оттенка, падает без сознания в тачку из листового железа. Держащая молоток женщина дышит размеренно, лицо ее покойно, она не делает ни одного лишнего движения.

Еще один кролик, кролик цвета льна, останавливается на повисшей в пустоте деревянной планке в ожидании, когда его оглушат молотком.

– Подумай, – говорит начальник цеха, – если хочешь здесь работать, то я тебе дам попрактиковаться на сотне кроликов, набьешь руку, чтобы с одного удара их оглушать – можешь выходить на работу, испытательный срок не оплачивается.

Ты полагаешь, что не подходишь для такой работы, тебя пугают черные, блестящие, красивые кроличьи глазки.

Начальник цеха показывает тебе второй этап работы.

– Если говорить мудрено, то эту процедуру правильно будет назвать «снятием халата и шапки», по факту же мы пользуемся тем, что кролики обездвижены, и дерем с них шкурки.

Начальник подводит тебя к старухе. Старуха целиком погрузилась в работу, она будто совсем не замечает вас.

– Преимущество в том, что работу можно делать сидя, это в помощь тем, кто страдает варикозом, – объясняет начальник цеха.

Старушка вытаскивает из подкатившейся тележки серо-голубого кролика, вешает его на крюк вниз головой. Кролик не умер, он всего лишь потерял сознание, видно, как у него внутри сжимаются внутренности и вздувается брюшко. Старушка подхватывает заостренный стержень, делает отверстие в коже на лапке кролика. Затем протыкает еще и еще; потом протыкает еще и еще; затем всовывает в дырку резиновый шланг. Выжимает рубильник, и отзывается с ш-ш-шипением поток воздуха, который проносится в зазорах между кроличьей кожей и кроличьим мясом, кролик разбухает, глазки западают, шерстка волосок за волоском встает дыбом, ушки дрожат. Затем старушка обвязывает кроличьи лапки, не давая воздуху просачиваться наружу. Потом она напоминающем по форме тополиный лист ножиком делает надрез по центру брюшка кролика, несколько раз дергает вверх-вниз за ножки кролика, и кроличья шкурка легко соскальзывает. Ни единой капли крови.

– Большой сложности в этой работе нет, настоящих трудностей здесь только две: первая – нельзя портить шкурки; вторая – нельзя проливать кровь.

Старушка уже обработала кролика, кроличью шкурку она выкладывает рядом в помеченную металлической дощечкой с ее табельным номером тачку, толчок – и тачка катится прочь. А нагого кролика – тельце все еще трясется, глазки холодно блестят – укладывает рядом в другую помеченную деревянной дощечкой с ее табельным номером тачку, толчок – и тачка катится прочь.

– Мне кажется, не стоит колебаться, занимайся «снятием халата и шапки», если не пойдет совсем – переместим тебя, – говорит начальник цеха.

– Я всеми силами будут стараться выполнять работу как надо, – заявляет со слезами на глазах Ту Сяоин начальнику цеха.

– Сегодня еще не надо выходить на смену, – поясняет он, – у меня есть пособие, где все детально описано, возьми с собой и почитай. Особенно второй раздел, там указаны задачи, технические требования, процедуры и особые положения по той работе, которой ты будешь заниматься. На смену приходи завтра к семи утра, если даже чуток опоздаешь – придется удержать с тебя одну десятую зарплаты за день.

Тебе потребовалось всего два часа, чтобы прошерстить пособие. Оправдала ты свой статус интеллигентки с высшим образованием.

Через неделю начальник цеха прилюдно объявил Ту Сяоин работницей-передовичкой, сотрудницей с красным сердцем и проворными руками.

Ты скучаешь по цеху и работе. Только в работе обретается счастье.