Она все ждет, чтобы начальство школы явилось по ее душу, и не для того, чтобы помочь ей вернуться в аудиторию, встать у кафедры с указкой в руке и точно Небесная владыка вещать учащимся о великом и могучем русском языке; надеется она, что они возьмут и отведут ее с детьми проститься с трупом мужа в «Прекрасном мире».

Прождала она неделю.

Мы знаем, что ожидание не возымеет результата.

Мысль о возвращении за кафедру уже давно загнулась в ней. В свое время русская речь и русская кровь позволили ей сполна отведать вкус плетей и кулаков. И только потом, сдирая серые, белые, черные, синеватые кроличьи шкурки, она уразумела одну истину: какой бы расцветки ни были кролики, после обдирания они все одинаковы; какой бы расцветки ни были кролики, ждал их один и тот же исход.

И тогда она принялась намеренно забывать. Забывать каждое слово из словарного запаса, забывать каждый рубец от ударов плетью, забывать каждое брошенное ругательство. Она даже хотела забыть, как выглядит.

Истина, которую Ту Сяоин уяснила себе, сдирая шкурки с кроликов, имеет поразительное сходство с той истиной, которую косметолог познала за операционным столом. Истина косметолога заключается в следующем: какое бы место ни занимали люди при жизни, запах после смерти у всех одинаковый.

Весь свой русский я давно начисто позабыла, да и к тому же уроков русского языка сейчас не проводят в средней школе. Говорит это она самой себе так, словно перед ней сидит директор школы или какой-нибудь еще начальник и просит ее взяться за преподавание.

Никто не просит ее подаваться в преподаватели, и никто не приглашает ее распрощаться с трупом, а потому она начинает мечтать о том, как бы снова пойти на работу и драть кроличьи шкурки.

Она не выходит из дома, потому что еще не попрощалась с телом мужа.

Утром в воскресенье она сидит в оцепенении на краю кровати. Сын так всю ночь и не возвращался, а дочь наспех покушала и тоже пропала бесследно. И все это время Ту Сяоин, помимо повторения тех самых двух историй, еще думала о запахе кроличьих консервов на школьном заводе. А когда из-за стенки прямо-таки явственно прозвучал голос покойного мужа, она еще вспомнила о том пахнущем известью снежно-белом от головы до ног призраке.

После того как она от испуга плюхнулась на пол, дочь и сын ее отчитывали: Мам, это у тебя нервное расстройство! После смерти от человека остается один труп, какие еще могут быть привидения? Разве призраки пахнут известью?

Если привидениям было бы дано пахнуть, то они бы точно пахли известью.

И еще она временами думала, что стоит сходить за стенку, переговорить с косметологом, уточнить, в очереди что ли труп мужа дожидается, когда его приведут в порядок? Или его уже кремировали?

Когда минула половина утра, приходит строем группка учителей физики средней школы № 8. Они гуськом заходят во двор, и все как на подбор – с кислыми от плача лицами, сильно напоминают они группку арестантов.

Первым она видит идущего в самом хвосте лысого. И не потому, что он приходил с блюдом курятины и говядины. Хотя он и идет последним, первым она обратила внимание на него. Потому что походкой он – вылитый Фан Фугуй. Почти померещилось, что он загримировался и пришел, чтобы подшутить над женой.

Впереди всех идет почти отбывший шесть десятилетних циклов на земле наставник Мэн, в руках он держит удивительно толстого голозадого гуся. Точно стайка крупных рыб, впихнувшихся в зоб к селезню, преподаватели втиснулись в комнату, и точно так же, как вдруг набухает в такой момент зоб селезня, раздулась и комната. Стульев и табуретов ограниченное количество, на каждое сидение в среднем пришлось уместить по две попы, а молодые учителя физики – в том числе близнецы-ученики Фана – вынуждены стоять. Все они повернулись лицами на юг, к окошку, за которым несметными лучами сверкал солнечный свет. А под окном стояла та самая выровненная на восток-запад двуспальная кровать. Ох, молодые преподаватели по идее должны были рассесться по краям кровати, но они ни в какую, предпочли стоять, вместо того чтобы занимать постель. Ведь это кровать, на которой при жизни лежал учитель Фан. Обнявшись с наполовину иностранкой, спал он когда-то на этой постели, кровать когда-то скрипела под ними. Прежде кровать была совсем заурядной постелью, а теперь это священное ложе. Святыня теперь и женщина, сидящая на этом ложе. Никто из преподавателей не присел на постель, ведь, как мною уже было отмечено, это было бы кощунством по отношению к священной памяти покойника. Насколько же мы видим (а мы всегда основываемся на фактах и опираемся на теории, стараясь приходить к как можно более логичным выводам), они не хотят садиться на край постели (той самой, куда их приглашала Ту Сяоин), поскольку, во-первых, не желают сидеть рядом с этой облаченной в траурное платье, распространяющей вокруг себя русский запах женщиной (ведь запах нередко вызывает соблазн); а во-вторых, они не желают занимать собой вызывающее благоговение место покойника. Есть еще и более скрытые мотивы, которые даже нам не под силу распознать, а потому, что делать, давай уж ты и дальше будешь нести свою чушь.

Многоуважаемый наставник Мэн, естественно, сел по центру, получив в свое распоряжение целый стул. Никто не теснится своей попой рядом с его попой, и не потому, что попа у него большая, а потому, что ни у кого на то наглости не хватает. Остальные преподаватели все младше наставника Мэна, можно сказать, его ученики и последователи, это сборище учителей физики выглядит как произведенная им на свет стайка мелких обезьян. Стоят или сидят вокруг убеленного сединами наставника Мэна преподаватели, сильно походя на окружившую главаря горных разбойников свиту приспешников. Нам кажется, что метафора эта крайне несуразна.

Наставник Мэн держит в руках того белого, жирного, гладко-нагого крупного гуся. Длинная-предлинная гусиная шея опускается вдоль коленей наставника Мэна, на гусиной шее виднеется красный надрез.

Наставник Мэн говорит: – Милая Сяоин, Фугуя не стало, и тяжело от этого… Первым я должен был уйти, однако… – Он медленно хлопает веками, создавая ощущение, что проливает слезы. В пересохших глазных впадинах слез и нет, только иные глазные выделения, белая влага, наиболее ненавистная для женщин слизь в уголках глаз мужчин, а Ту Сяоин – женщина, прекрасная женщина, в которой более чем достаточно чувственности, что же она думает по этому поводу? А она ничего не заметила, все ее внимание пока что сосредоточено на том тучном гусе. У него изо рта и из надреза на шее проливается наружу полупрозрачная желтоватая жидкость, по объему примерно столько, сколько остается после того, как маленький мальчик справит малую нужду. Поток влаги связывает светло-желтый рот гуся с полом. Один из учителей физики среднего возраста, похоже, почти в то же самое время, что и Ту Сяоин, обратил внимание на это весьма занимательное зрелище, но и звука не подает, потому что наставник Мэн от лица всего состава учителей физики средней школы № 8 выражает соболезнования Ту Сяоин, и излияния из гуся не должны отвлекать от основной темы встречи. Думает педагог: вода же отличный проводник, как, впрочем, и полный воды тучный гусь, проводники и сжимающие тучного гуся руки наставника Мэна, если бы сейчас пустить электричество по полу, то ток бы по потоку влаги проник в тело гуся, а из тела гуся в тело наставника Мэна. Значит, пауза в его сочувственных словах возникла от того, что его тело охватили спазмы, из ушей рвется темно-желтая сера, все это симптомы поражения током!

Все изложенные ассоциации проводит тот самый человек со свежебритой головой, он затесался в ряды учителей физики, изображая из себя Чжан Чицю. И еще ему на ум пришла другая занимательная история, и ассоциация эта возникла от того, что текущая с головы гуся влага очень напоминает мальчишескую мочу: рассказывают, что один непослушный мальчик нашел на земле оборванный электропровод, сбегал домой и нацепил изоляционные резиновые ботики. Захотелось мальчугану поучиться бравости у Лэй Фэна. От провода с треск-треском летели искры. Водой можно потушить огонь, моча – та же вода, а искры от провода – тот же огонь. Ну мальчик и помочился на конец провода. Тут же все его тело онемело. Побежал мальчик домой плакаться к папе-электрику. Сказал папа мальчику: вот пойдешь ты в среднюю школу, выучишься физике и тогда поймешь, почему тебя током поразило; а пока что заруби себе на носу: не отливай где попало!

– Мы все – бедные учителя-ремесленники, ты и так это знаешь, – продолжает наставник Мэн, – собрали мы чуток денег, купили этого жирного гуся, – он хлоп-хлопает по гусю, – ай-ай, а чего это он еще харкается?

Рвущаяся из тела гуся вода растекается по полу. Сидящие преподаватели все поднимаются и смотрят на воду, а заодно на желтеющего и худеющего гуся.

Малой Го заявляет:

– Не стоит поднимать шум по пустякам, вот в чем смысл этой задачки!

– Какая тут «задачка», когда из гуся вода хлещет? – несколько злобно спрашивает у малого Го наставник Мэн. – Что за гуся ты купил?

Малой Го откровенничает:

– Я и сам знаю, что после того, как этого гуся зарезали, ему крупным шприцом загнали под кожу и мышцы литр воды, но на рынке не бывает гусей, не накачанных водой; вы вскройте его еще чуток позже, найдете у него в брюхе полкило гальки, ему камушки сзади пропихивали, и аналогично вы не найдете на рынке гусей, не напичканных галькой.

Преподаватели цок-цокают языками, а наставник Мэн передал гуся сидевшему рядом коллеге, который положил птицу поверх наколотых дров.

Ту Сяоин на сердце невесело стало. И причина тому самая простая, ведь вода из гуся размочит дрова, а сырые дрова не так хорошо горят, как сухие.

Подавляя в себе недовольство, она говорит:

– Спасибо вам, уважаемые учителя, спасибо! Всем вам так тяжко приходится в жизни, мне даже неловко.

– Пустяки, с водой и камушками мы лицо потеряли, – говорит старик во главе, – как в древности сказывали, «когда тебе за тысячу верст доставляют гусиный пух, не важно, что подарок скромен, важно, что от души», и, хотя он дутый, все равно же это гусь, ты его отвари и детишкам дай отведать, считай, откушаете гостинец от всего сердца учителей-ремесленников…

– Если Фугуй упокоился душой на Небе, то он растроган до слез, благодарим всех учителей.

Она замечает, что обритому налысо учителю Чжану как-то неловко и неуютно, причудливо ходит ходуном его лицо, будто за тем лицом имеется еще одно. Таинственная, чудесная мысль трогает струну у нее в голове, звенит эта струна, подает голос, взывает она к утраченному былому.

Не обращая внимания на окружение, малой Го заводит историю:

– Я собственными глазами видел это, а вы хотите верьте – хотите нет. Третьего дня чиновница из городской торгово-промышленной палаты поймала продававшего гусей молодчика. Чиновница спросила его, почему он гальку пихает в гусей, а молодчик взял и ответил: это не я впихнул, в животах гусей и так содержится галька. Не зря же у нас гальку называют «гусиными камушками», где ей еще быть, как не у гусей в брюхе? Чиновнице пришлось в гневе отступить.

– Совершеннейшая чушь! – Наставник Мэн поднимается и заявляет: – Нам пора, если потом у вас дома что-то случится – обращайтесь к нам. Учитель Чжан, вы – соседи, заходи почаще к ним, больше заботься о них.

Ты наблюдаешь за тем, как он энергично кивает. Ты чувствуешь, как зудит вся кожа. Исключительно странный этот учитель Чжан с выбритой головой, в душе тебя охватывает безотчетный страх.

Преподаватели тем же гуськом, что и входили, покидают комнату. И снова он оказывается в конце процессии, уставился на тебя двумя блуждающими огоньками из-под очков. В твоей памяти тотчас же возникает сцена в темном узком проходе в библиотеке педвуза.

Ту Сяоин невольно стонет. И этот стон – тот же стон, что и двадцать с лишним лет назад.

Он неохотно уходит за колонной, несколько шагов – и он уже дома.

Наставник Мэн замечает:

– Породнились вы семьями!

Ты видишь, как он меняется в лице. Ты слышишь, как он говорит:

– Да… Да…

Она не знает, что ему лучше сказать, а потому кивает головой и возвращается к себе. Стоит закрыть эти две потрепанные створки или оставить открытыми эти две потрепанные створки? Она мешкает, будто выжидает.

Оставляя створки распахнутыми, ты неуверенно пересекаешь маленький дворик. В дворике нет цветов граната, нет и сортира, все надобности жильцы справляют в одном сортире, иными словами – у тебя нет никаких возможностей отсиживаться за закрытыми створками. Ты каждый день вынуждена наталкиваться на эти его диковинные глаза. Его тело, движения, голос – все вызывает в тебе дискомфорт, пробуждает в тебе грусть. С того самого момента, когда он навестил твою семью с щедро выложенными на расписном блюде куриной ножкой, куриными крылышками и говядиной, он стал героем новехонькой истории и втянул тебя саму в эту историю, и вместе с ним плетете вы эту историю, история того лысого послушника и история той махавшей веером на могилу мужа женщины стали неотъемлемыми компонентами этой еще не завершившейся истории, смешались они с пахнущим известью белым приведением, и ты предчувствуешь, что у тебя нет сил бороться с логикой этой истории, ее развязка уже давно предопределена. Твоя судьба – в руках человека из клетки.

Вдоволь наглядевшись на того голозадого гуся, который намочил ей дрова, Ту Сяоин теперь слышит сопящий звук сзади. Знакомая одышка. Горячее дыхание бьет в гладкий по-русски загривок. И в этом дыхании ощущается особенная вонь, запах воспаленных десен Фан Фугуя. Она попривыкла к этому запаху, который обыкновенно отталкивает женщин, вонь эта пробуждает нежные чувства между супругами, его рука обнимает русскую грудь, и он выдыхает тебе в ухо это слово: «коровка».

– Коровка… Коровка моя…

Слово «коровка» имеет неодолимую силу, оно гудит в воздухе.

Сказитель замечал, что «коровка» – тайное слово Фан Фугуя и Ту Сяоин в постели, он этой «коровкой» возбуждал в ней желание, а потом они предавались любви. На пике он тоже выдыхал «коровка», иногда добавляя «русская коровка».

По линии волос у нее на шее проходит зуд, тело начинает разогреваться. Она с испугом отмечает, что из того самого сокровенного места (разумеется, это явление обыкновенно-человеческое, достойное обожествления) потекла скользкая жидкость. Это явление многозначительное, его проигнорировать нельзя. От нетерпения она покачивает головой, и волосы увесистыми волнами цвета льна бьются о щеки домогающегося любви, первыми под ударом оказываются его очки.

В самые ответственные моменты зачастую и случаются внезапные несчастья. Покачивая головой, она увидела ту самую тушью подкрашенную свадебную фотографию на матовой бумаге. В полных нежности глазах молодого Фан Фугуя горит искра усмешки. Тут же она ощущает, как все тело пронизывает мороз, и оказывается, что припавший к ней ничком сзади человек – мужчина из-за стенки. Очаровательно пьянящий миг, который он подстроил, сразу же становится отвратительным. А он, будто не понимая, что хорошо, а что плохо, продолжает непристойные движения, и от такой безотчетной фривольности ее тем более наполняют презрение и брезгливость.

При этом она все же мягко останавливает и отдирает его от своей спины. Она почти что жалобно просит:

– Учитель Чжан, братец Чжан, я не могу… Он смотрит на нас.

И она показывает на фотографию в рамке.

Она не находит в его чертах признаков смущения. Именно так, у него лицо преисполнено не смущения, а гнева. Он пристально глядит на Фан Фугуя с фотографии, в глазах у него влажный, яркий огонь. Вот что имеют в виду, когда говорят «красным сияют глаза столкнувшихся врагов».

– Что у тебя на сердце, я знаю… И не виню тебя… Ты ведь тоже человек… – снисходительно говорит Ту Сяоин, – я просто не могу делать ничего, что может обидеть сестрицу…

– Сяоин… – Он плачет. – Я не умер… Я Фан Фугуй … Я твой муж…

– Что ты такое говоришь! – Ту Сяоин и саму охватывает гнев.

– Неужто ты меня по голосу не признаешь? У тебя на левой ноге шрам, ты упала в детстве… – говорит он.

Ту Сяоин отступает, а незнакомый и в то же время до боли знакомый мужчина перечисляет одну за другой ее физические особенности и забавные случаи из прошлого, точно снимая с нее слой за слоем одежду.

Приближается он, перечисляя все это, а ты, дрожа, отступаешь.

– Ты… Не подходи… Черт попутал… Ай… – громко взвизгивает Ту Сяоин.

Он опрометью кидается бежать.

Если его черт попутал, то бросился бы он бежать от одного крика?

А если его черт не попутал, то каким образом он так хорошо знает меня?

Третья маленькая история втискивается в эту все быстрее развивающуюся большую историю.

Третья маленькая история – на стыке фантастики и реальности. Фантастика – в том, что много лет как умерла жена у одного человека, а душа ее скучала по супругу, вот и получила она разрешение от соответствующих инстанций воскреснуть в теле недавно почившей женщины (этот сюжет имеет несколько десятков вариаций). Реальность – в том, чтó Ту Сяоин собственными глазами видела, когда ездила по деревням в рамках Движения за социалистическое воспитание[95]. У хозяина дома, где ее поселили, была старшая дочь сильно за двадцать лет, постоянно она падала в обморок с пеной у рта, а по пробуждении прикидывалась, что говорит словами уже умерших членов семьи. Иногда это была прабабушка, иногда – прадедушка по отцу. Со слов отца девушки, на момент ее рождения, его дедушка и бабушка уже давно почили, но голоса, которыми она говорила, и движения, которые выделывало ее тело, очень напоминали покойных. В те времена Ту Сяоин еще была комсомолкой, поборницей материализма. Отцу девушки она заявила: У твоей дочери с нервами не все в порядке. А отец девушки не согласился: Все дела минувших дней, о которых она говорит, реально произошли.

В мыслях у меня был сплошной раздрай, но я все равно непоколебимо сказала тому старику: «У твоей дочери нервная болезнь!»

Неужели и у меня случилась нервная болезнь?

Неужто у Чжан Чицю случилась нервная болезнь?

В ночи Ту Сяоин втащила спать рядом с собой Фан Ху. На душе у нее неспокойно, только закроет глаза – сразу видит стоящего перед кроватью белоснежного человека и чует тот убойный запах извести. А откроет глаза – никого.

Глубокая уже ночь, а сын так и не вернулся домой.