Тушеная докрасна говядина и отваренная добела курочка источают чудесный аромат с обеденного стола, но есть их нельзя, кушать вкусное блюдо – что служить верховному божеству, нам следует терпеливо ждать.

Косметолог – солнце этой семьи, без сияния этого солнца мы бы все завяли.

Она сейчас занимается делом, которое заслуживает публичной хвалы, требует того, чтобы о нем писали в специальной рубрике городской газеты, посвященной моральным свершениям, – она заполняет бездонный, как пропасть, рот восковой красавицы особым кушаньем.

Я крепко-накрепко запомнил ингредиенты этого кушанья:

70 граммов грудки отваренной добела курочки, 70 граммов протушенной докрасна говядины, 100 граммов белого риса, 3 миллиграмма хлорпромазина.

Я крепко-накрепко запомнил рецепт приготовления этого кушанья:

Порубите курицу и говядину, сложите в небольшую миску, добавьте рис. Растолките таблетки хлорпромазина, присыпьте ими блюдо, перемешайте, чтобы ингредиенты распределились равномерно.

Мы слышим жадные заглатывания восковой красавицы, ее зубы то и дело впиваются в ложечку из нержавейки, и косметологу приходится ее выдирать. Аппетит у восковой красавицы такой неуемный, что, когда по прошествии месяца она как-то украдкой вынырнет из каморки, достанет из москитной сетки бамбуковую жердочку себе на костыль и станет слоняться по комнатам и дворику, моему изумлению не будет предела.

Она наконец-то докормила восковую красавицу, неторопливо подошла к обеденному столу. За ней неотступно следует сладкий храп восковой красавицы. В тот вечер на ней была свободная сорочка с круглым воротом, сквозь нее просматривались вздернутые груди, чувствовалась в них непреклонность; снизу на ней были рисово-желтые подштанники от медицинской одежды, и густели желтенькие волоски на ногах, ощущалась в них мягкость. Подытоживая, ее произвольное одеяние ни в коей мере не вредило обворожительному облику.

Она достает из сундука бутылку красного вина. В доме нет никакого инструмента, которым можно было бы пробку выдрать, а потому она зубами вгрызается в нее, а затем, наливая содержимое бутыли в большую миску, говорит:

– Завтра Фан пойдет в среднюю школу № 8, а Чжан займется торговлей, и нашему сотрудничеству будет положено начало. Осушим же вино до дна за наш успех!

Я поднимаю чарку с красным вином, и сердце тук-туком заходится, в овальном зеркале напротив снова высветилось мое лицо? Не осталось моего лица, я нацепил маску, и спектаклю положено начаться. Ее глаза подбадривают меня, при свете лампы все кажется смазанным и нечетким, ярко блещут глазки у отварных курочек, пляшут они у себя на тарелке. Опустошаю я чарку в глотку, и отдается в брюхе чувство прохлады, на лицах у них повисли лукавые улыбки, на шею ко мне легла их веревка. Тащат они меня за собой, и гневаюсь уже не я; я, Фан Фугуй, слабовольный Фан Фугуй, потихоньку удаляюсь, подобно затихающей вдали горестной мелодии.

В тот же момент, и внезапно, и будто так было предначертано судьбой, трафаретные словеса всех этих рассказчиков, исчерпавших уже все свои таланты, подобно пресловутому гуйчжоускому ослу[81], клокочут у нас перед глазами охапкой прогнивших опавших листьев – Пробивается через стену, разносясь по всей комнате, тихий хнычущий плач Ту Сяоин – Все произошедшее далее вполне можно было бы опубликовать в приложении к городской газете – Вставленное в шкаф овальное зеркало отозвалось треском и с дребезгом осыпалось на пол сотней осколков.

Я замираю. Меня зовут Фан Фугуй. Я слышу, как рыдает моя жена, она по ошибке полагает, что я уже мертвый. А я еще живой, мне надо пойти проведать ее, утешить ее.

Косметолог, мой коллега Чжан Чицю и оба их сына с изумлением разглядывают разлетевшееся вдребезги зеркало. В старомодном шкафу образовалась овальная пасть, в которой виднеется наваленная одежда, несколько держащихся за раму заостренных осколков походят не то на клыки, не то на бивни.

В губах у Чжан Чицю проявляется мелкое движение: словно дугами выгнулись две гусеницы-землемера. Вот бы только мой собственный рот не содрогнулся в таком гадком движении.

Косметолог объявляет:

– Это Чжан Чицю локтем стекло разбил! Как гласит пословица, «от старого не избавишься, новое не придет», из всей нашей мебели я больше всего ненавижу этот шкаф, а в этом шкафу больше всего ненавидела это овальное зеркало. Вот и отлично, что оно разбилось. Хороший знак! Вот что это нам говорит: как и это стекло, наше невезение по жизни рассыпалось на части; наступит теперь добрая пора.

Чжан Чицю замечает:

– Овал – необыкновенная форма, все небесные тела вращаются по овальной орбите, например Земля, а также Солнце…

Мнимый Чжан Чицю вставляет:

– Ни в каком деле не стоит быть настолько категоричным. Все, что человечеству известно о бескрайнем космосе, – песчинка в безбрежном океане, да и даже до песчинки в океане не дотягивает, как ты можешь ручаться, что у некоторых светил во вселенной орбита будет не овалом? Как ты можешь ручаться, что у каких-нибудь небесных тел орбита не круг, даже не полукруг или не параллелограмм?

– Хватит нести чепуху! О работе через слово говорите,– говорит она,– с завтрашнего дня все от вас будет зависеть, будем мы есть морские огурцы, будем мы пить маотай, будет ли у нас в избытке пшеничная мука и свежие овощи – все это будет зависеть от того, сможете вы заработать деньги или нет! Как известно, «у худой лошади шерсть свисает длинными клочьями, у нищебродов что ни слово да все не к месту, богатеи от гордости псами пердят, яичный желток на вкус что песнь попугая», так что идите деньги зарабатывайте.

Тяжелая бесформенная ноша ложится на плечи Чжан Чицю, еще чаще заходятся дугами губы.

– К чему нудеть, – заявляет уже обзаведшийся зелеными усиками над губой Дацю, – мы есть хотим.

Косметолог отыскала блюдо цзиндэчжэньского обжига[82] – сувенир, который дарили педагогам средней школы № 8 по случаю первого Дня учителя, посреди блюда нарисована тощая, кожа да кости, черная лошадка, утверждают, что блюдо это надо вешать на стенку, чтобы было чем любоваться, а не то, что с ним делает косметолог. Стерла косметолог полотенчиком с блюда пыль, положила на него кусок мяса из тарелки с тушеной докрасна говядиной, выкрутила и уложила еще две ножки и крылышко от курицы – В глазах ее двух сыновей искрится тусклый зеленый свет, словно они готовы вцепиться во все съестное на тарелке.

Говорит она:

– Отнеси это Ту Сяоин, Фан Луну и Фан Ху.

Мы с Чжан Чицю обмениваемся растерянными взглядами, кому это она приказывает?

Ее взгляд задерживается на мне, разумеется, она хочет, чтобы это сделал я. И я – на поверхности Чжан Чицю, а на поверку Фан Фугуй – принимаю блюдо.

Плач Ту Сяоин зовет тебя, беспрерывно продолжающийся плач часто наталкивает человека на мысль, что в нем есть фальшь, и все же плач по-прежнему притягивает тебя. Когда ты подходишь к двери, до тебя доносится плотно прилипающий к ушам сердечный приказ: – Хорошенько утешь ее. – Возбуждает меня в высшей степени соблазнительный аромат, несущийся у нее изо рта. – Можешь переночевать, ревновать не буду. – В ее устах звучит явная фамильярность любовницы, неужели с того только, что она крутила передо мной голым задом? – Лучший способ успокоить овдовевшую женщину – обнять ее, целовать ее, забраться с ней в постель и любовью с ней заняться! – Пугает меня то, с какой непосредственностью она рассуждает о половой любви, но еще больше меня трогает, что она всем сердцем и умом желает мне лучшего, дивный аромат ее волос еще более неопровержимо провозглашает: ты ничего не потеряешь, а обретешь многое. – Конечно, это твое дело, но поделюсь с тобой одним приемом: если она не покорится, то вставай на колени!

Он с парой куриных ножек, куриным крылышком и небольшой порцией говядины покидает дом косметолога, один поворот – и вот он уже в дверях блюдущей верность памяти мужа Ту Сяоин. Под гнетом красивых многоэтажек вблизи и вдали облупленный одноэтажный домик выглядит тем более убогим, блестят в отдалении огни, струится во мраке речная вода, прорезает теплую глубокую ночь рев хищников. Стоящая перед тобой входная дверь представляет собой сложенные из бывших гробовых досок две створки, на двери озорная детская рука цветными мелками намарала глубокомысленные в своей таинственности каракули. Кому под силу точно сказать, что ты чувствуешь в этот момент?

Это же произошло глубокой ночью три-пять дней назад? Я бежал из похоронного бюро, натолкнулся в красивой тополиной роще у берега реки на предающихся любви юную особу и молодого парня; потом провалился в яму и весь с головы до пят измазался в извести. В тот вечер эти две створки стояли полуотворенными, хорошо было бы, если бы и сейчас они стояли полуотворенными, вдоволь вкусил я горечь от стука в дверь… А дверь закрыта, и озорная детская рука цветными мелками намарала на ней глубокомысленные в своей таинственности каракули.

Одной рукой он придерживает кажущееся все более тяжелым блюдо, а другой стучит в дверь.

Натренирована у него рука стучать в дверь… – Кто там? – спрашивает из-за двери звонкий девичий голосок. Ты было собираешься ответить, но глотку затыкает комок сложных чувств, не хотят вырваться наружу слова, текут по лицу два потока горячих слез.

Звучно сдвигается щеколда, распахивается дверь, и перед тобой показывается Фан Ху. Доченька… Росту в ней метр пятьдесят, у нее короткая стрижка с ровной челкой на японский манер, на кругленьком личике сияют узкие глазки, под высоким прямым носом замер изящный ротик, на локте у нее траурная повязка, к груди пришит белый цветок, она склоняется в почтительном поклоне и говорит:

– Здравствуйте, дядя Чжан.

От блюда на ладони кисло ноет вся рука, обжигающий горло ком еще не растаял, ты проходишь вслед за Фан Ху внутрь. Твои ноги с радостью ступают по каждому знакомому кирпичу, легкие вдыхают недавно возникший и все еще кружащий здесь твой запах, к которому примешивается запах извести. Гладкие волосы Фан Ху манят твои губы, но она слишком далеко от тебя.

– Мам, дядя Чжан пришел тебя повидать! – кричит Фан Ху.

Плач Ту Сяоин прерывается, слышится только с интервалом в секунд пять единый «ох», это результат плача по инерции.

Она садится на постели, рукой наспех приводит в порядок взлохмаченную копну льняных волос – Не забывает волосы привести в порядок, значит, не такое уж у нее беспредельное горе – Веки ее покраснели и опухли, на лице видны следы обильных слез. Лила она по мне слезы, а я увлекся ароматом волос косметолога, даже пришел в экстаз от ее зада. Учитель физики жестоко укоряет себя. Ее груди а ля рюсс вовсе не отощали от моей смерти, они все еще такие же полные и упитанные, как прежде. Она протягивает руку и подтягивает стул, перьевой метелкой смахивает с него пыль – Боль ее не беспредельна, но тем отличаются все люди, получившие высшее образование. На моей кровати все еще лежит моя подушка, к подушке все еще липнут мои волосы, в изголовье кровати все еще висит наша свадебная фотография. На рамку наброшена траурная лента, притворную траурную ленту смастерили из окрашенной жидкой тушью гофрированной бумаги. Да, мы крайне бедны. В былое время она была стройной китайской девушкой и не проявляла ни чуточки русских черт. С какой поры стали проявляться у нее они? С первой же брачной ночи… Она спросила меня: Очкарик, скажи мне, до того, как полюбить меня, ты любил кого-нибудь?.. Нет… Врешь… Нет, никого… Не может такого быть… В тот момент я задумался о прошлом, подумал, к каким женщинам меня влекло… А мечты тоже сойдут?.. Конечно сойдут, мечты пострашнее будут… Я мечтал о советской девушке, думал, что хорошо будет, если на такой женюсь… Она встала с кровати, в тот же момент ее титьки двумя кулачками новорожденного мальчишки съежились у нее на груди… Отличница факультета русского языка двинула мне кулаком, потребовала, чтобы я рассказал ей, как путался с русской женщиной, ревность ее, очевидно, была настоящей… Я вытащил из оставшейся еще со средней школы тетрадки вырезанный из иллюстрированного журнала снимок: доярка-колхозница с волосами цвета льна, изогнутым полумесяцем большим ртом, гладкой шеей, полной и упитанной грудью – героиня труда из СССР со смехом глядела на нас… А она красивая?.. Сам не знаю, но мне нравится… Она перевернулась на другой бок и злобно проговорила: Ну и иди к своей доярке, дойной корове с большим выменем… Потом ты сказала: Когда-нибудь и у меня будут волосы цвета льна и груди как у дойной коровы… И появились они у тебя, только принесли они нам не счастье, а беду…

От воспоминаний о прошлом у меня в сердце щемит, и перед лицом моей заплаканной «дойной коровы», я против воли говорю: – Коровка… Я не умер…

Она вздрагивает всем телом, лицо становится пунцовым – Похоже, это тот оттенок цветка граната, о котором потом безостановочно будет говорить косметолог, до сих пор я в недоумении от того, как она то со слезами, то с улыбкой, то опьяненно, то помешанно говорит о том цветке граната – Я внезапно пробуждаюсь: Фан Фугуй уже умер, в круглом зеркале, в котором Ту Сяоин расчесывает волосы, стоит Чжан Чицю в зеленом костюме и с блюдом с двумя куриными ножками, одним куриным крылышком и порцией докрасна тушеной говядины, явился он проведать вдову покойного сослуживца.

– Учитель Чжан, присаживайтесь! – Она же получила высшее образование, и пускай она сейчас ошкуривает кроликов на консервном заводе при школе, воспитание так и осталось при ней, очень метко замечают, что «исхудавший верблюд все равно крупнее осла будет». Говорит она: – Фан Ху, налей чаю дяде Чжану!

Только и остается освободиться от треклятого блюда и с большим трудом заявить:

– Она… Матушка наказала мне принести Вам с детьми съестного… Беспокоится, что ты тоскуешь… Исплакалась… Сказала, чтобы я тебя утешил…

Учителя физики придавливает горе, слова не хотят звуками становиться, он суетливо прикрывает лицо, а слезы все равно стекают между пальцами.

Твой плач вызывает ее плач, а ваш плач вызывает плач у Фан Ху (куда запропастился Фан Лун?), первой прекращает рыдать Ту Сяоин (слишком уж истощила она слезные каналы), подходит она к тебе (приблизилась она к тебе, и ты всем телом чуешь… душистый запах русской дойной буренки… только скрытое за ладонями лицо не в счет) и говорит:

– Учитель Чжан, сказали Вы, что меня утешать пришли, а сами рыдаете без конца и края…– Она пальцем тычет меня в плечо и говорит: – Учитель Чжан, мертвому не дано снова ожить, знаю я, что тебя и покойного Фана связывали дружеские чувства, и вот он умер, так уж распорядилась судьба. Братец, ты главное себя побереги, не надо, как Фугуй, валиться замертво на кафедру от усталости… Фугуй, ах, Фугуй, с тех пор как ты меня взял в жены, началась наша полоса неудач, меня подвергли публичной расправе как советскую шпионку[83], ты и убытки понес, и невзгоды испытал; выгнали меня из школы, жили мы на одну твою зарплату… За всю жизнь ни капли маотая не выпил… Ни кусочка тушеной говядины не съел… Ни кусочка отварной курочки не съел… Думала я, что дождемся мы, когда дети начнут работать, подзаработаем деньжат и приготовим тебе тушеной говядины… А ты нас покинул…

К чему ты закрываешь лицо и плачешь?

– Братец Чжан, вы возвращайтесь к себе, не стоит тревожить сестрицу. – Она поспешно провожает тебя.

Курицу и говядину с блюда она сбрасывает в миску, задумывается на минутку, отставляет блюдо, открывает стоящий у стены запечатанный горшок, сует туда руку, достает три засоленные кроличьи головы и выкладывает их на блюдо.

– Братец Чжан, это у нас с предприятия отходы, возьмите, отварите, и можно будет поесть.

Нерезонно уже оставаться.