Чувство учителя физики, будто его обманули, объясняется следующим: я сменил внешность в основном для того, чтобы в обмен получить право встретиться с женой и детьми; однако только я сменил лицо, право это оказалось под угрозой.

Машинально рассказываешь ты, как косметолог содрала с тебя одежку – с подобными описаниями у сказителя нередко случаются очевидные недоразумения: что это за женщина, которая пристрастилась спускать и сдирать с мужчин одежду? И чем она собирается заниматься, когда одежды не останется и ты встанешь перед ней нагой? Мы же видим, что у косметолога никаких злых намерений нет – затем из шкафа показывается точно такая же зеленая униформа, в которой Чжан Чицю в этот самый момент вещает о физике в средней школе № 8. Ты упрямо отпихиваешь одежку от себя, словно человек на последнем издыхании или, точнее, как разгромленное войско на отстаиваемой до последнего боевой позиции. Вне всяких сомнений, косметолог сейчас вторгается во владения Ту Сяоин из семейства Фан по соседству, агрессор преисполнен энергии, а жертва – безвольности, и, разумеется, исход таков: учитель физики под плотной зеленой униформой сильно напоминает оставшегося без шапки почтальона.

Учитель физики в третий раз подходит к зеркалу, и ему кажется, что Небо завертелось, а Земля закрутилась, ни слова он вымолвить не может.

Косметолог укладывает его на ветхой кухонной койке, велит ему прикрыть глаза и отдохнуть, а для того, чтобы ничего не случилось, четко поясняет она, у нее есть две белые таблеточки быстродействующего диазепама, скушав такие таблетки, через несколько минут впадаешь в глубокий сон. Словам ее противиться нельзя, учитель физики послушно открывает рот.

Вторая половина дня пролетает быстро, вечер подступает вслед за заливающими весь город светом фонарями, почти одновременно с Дацю и Сяоцю домой приходит Чжан Чицю, и точно в тот момент, когда они заходят (они – отец и сыновья, но при встрече даже не приветствуют друг друга), просыпается скушавший две таблетки диазепама и четыре таблетки хлорпромазина учитель физики. Кухня и каморка восковой красавицы примыкают друг к другу, между ними только картонная перегородка толщиной в три сантиметра, на картоне равномерно отпечатаны слова «Лошадиные копыта в сиропе», а это очевидно указывает на то, что картон прежде был коробкой, в которой когда-то хранились консервы с подслащенными копытцами. Учитель физики ворочается, садится, свешивает голову, прищуривает глаза, не понимая, кто он такой; он не знает, где находится, но тут до него доносится гневный рев восковой красавицы и громкие пререкания оголодавших Дацю и Сяоцю. Он сразу же вспоминает все, что пережил до сна, но ты все еще не можешь отделаться от ощущения, что все это сон или вполне реальное недоразумение.

– Папа, свари нам на кухне что-нибудь поесть! – злобно и грубо заливаются Дацю и Сяоцю.

– Сыночки, – отвечает Чжан Чицю, – давайте-ка мы лучше маму дождемся, сегодня суббота, она принесет нам может говядины, или свинины, или баранины, или курицы, или свиных кишок.

– У нас домашки завались.

– Ну и идите к себе в норку, делайте домашку, когда мама вернется, наготовим еды, можете выходить, как почувствуете аромат съестного.

Ты терпеливо томишься в перетекающем из одного звука в другой вое восковой красавицы, зеленая форма промерзшими латами сжимает нижнюю половину тела, которую еще можно с натяжкой назвать Фан Фугуем. Тебе нездоровится от того лица, чей владелец сейчас шаркает за дверью кухни, шаркает он да сокрушенно охает (Фан Фугую неведомо, что Чжан Чицю уже позабыл о нем и охает по поводу уроков физики в средней школе № 8), ты уверен, что владелец лица раскаивается, что утратит драгоценное наследственное сокровище, хочешь ты содрать с себя это лицо и возвратить его владельцу. Но колеблешься: а кем я буду, если лицо сдеру?

Шарканья приближаются к кухне, твои зубы активно скрежещут.

Чжан Чицю отодвигает ведущую на кухню занавеску, и двое облаченных в зеленую форму и наделенных одним и тем же лицом учителей физики сущими олухами встают друг против друга.

– Ты кто?

– Я кто?

– Ты как я?

– Я как ты?

Стоящего снаружи учителя физики вдруг осеняет мысль, и мысль эта осеняет его по ошибке, он решает, что косметолог на кухне выставила огромное зеркало. Второе прозрение наступает при содействии очков: у стоящего внутри учителя физики дужки очков обмотаны белым лейкопластырем.

Чжан Чицю с болью говорит:

– Вспомнил я, старина Фан, учитель Фан, не думал, что мне будет так неуютно от твоего преображения.

– Так это же твоя идея! – Ты ощущаешь, как в тебе поднимается необъяснимый гнев, от которого в уголках рта становится больно, что в свою очередь придает новому лицу совсем неподобающий вид. – Ты думаешь, мне хочется рядиться в твою личину? Я тебе ее в любой момент готов вернуть!

Чжан Чицю внезапно смягчается, и я могу только наблюдать, как у него на лице, таком же, как у меня, проступает уступчивость и апатия, он говорит мне:

– Старина Фан, принято у нас говорить, что «готовый рис получается из неотваренного риса». Поздно сожалеть о том, что уже случилось!

Расставили западню сыплющие прибаутками супруги, а я в нее взял и угодил, как попавший в силки заяц, и чем больше я бьюсь, тем сильнее силки сжимаются, так они у меня и глаза выжмут. Это думает с горечью сменивший черты учитель физики. В сердце у него колышется гнев, и вижу я, что лицо у Чжан Чицю тоже злорадное, тоже надменное, словно он мне хозяин, а я ему холуй.

Из дворика доносится шур-шур звук шагов, мы, не сговариваясь, бросаем взгляды в засаленное стекло на двери, от далеких неоновых огней отсвечивает ее тень на стекле. Поначалу тень эта тусклая, потом смутная; тусклость и смутность в сумме дают неясность и непонятность. Не знаю уж, что думает он, а я вспомнил тот дивный аромат ее волос, от которого сердце уходит в пятки; не знаю уж, что чувствует он, а у меня после воспоминаний о дивном запахе все углы в душе притупляются, сглаживаются, в сумраке глубокой ночи проявляется снисходительная сторона души. Да, после того как она, толкнув дверь, впархивает в комнату теплым ветерком, мы во весь блеск глаз встречаем ее изможденное лицо – Чарующее изнеможение – И еще боковым зрением косимся друг на друга – Мы одеты в одинаковые зеленые формы, мы имеем одинаковые лица – Он прямо-таки зеркало мне – Он мне будто брат-близнец – Он мне угроза – Мгновенно я ощущаю, что в этом доме мы равноправны.

Очаровательно ее изнеможение, и больше всего чаруют ее растрепанные волосы, взлохмаченные пряди чащей топорщатся на голове, бледно-желтая грива напоминает лисий хвост.

Косметолог замирает, черный пластиковый пакет с тяжелым хлопком падает на сложенный из обломков кирпичей пол. Я чувствую, что она озадачена, и не знаю, почувствовал ли это и он. В то мгновение, когда пластиковый пакет падает на пол, я вижу у нее на лице сложную задачку с олимпиады по физике, и не знаю, увидел ли это и он.

В глубинах сознания Фан Фугуй помнит все про свое прошлое, но на подсознательном уровне его гнетет злобно-озорное настроение, беспричинное желание возмездия. И поэтому, когда я вижу, что он делает шаг вперед, делаю шаг вперед и я, когда он нагибается, чтобы поднять тот черный пакет, нагибаюсь поднять тот черный пакет и я.

Косметолога словно охватывает тревожное чувство, и я его ощущаю и не знаю, ощутил ли его и он. Мы одновременно слышим, как она притворно хохочет. Она щупает мое лицо, затем щупает его лицо и говорит:

– Не надо переживать, я знаю, кому я жена.

Он заносчиво вскидывает голову. Чего же не вскидываю голову я? Раз уж у нас одна и та же одежда и одни и те же черты, то мы равноправны.

Косметолог заявляет:

– Оба вы – дети капризные. Вы думаете, что между вами разницы нет, но голосовые связки у вас разные, голос нельзя изменить.

Чжан Чицю начинает говорить, и его речь колко режет уши, а он всласть проявляет это пока что сохраняющееся за ним эталонное качество, словно намеренно желает позлить меня, и заявляет: мама обоих Цю, ты вернулась? Что ж ты так припозднилась? Ты, верно, притомилась? Что-то неприятное стряслось? В термосе, вероятно, еще осталась водичка, налить тебе чашечку? К сожалению, чаю у нас нет, но скоро и он у нас будет, надо только денег заработать, и мы существенно улучшим условия жизни, в этом нам старина Фан будет серьезной подмогой, сегодня по школе пошел слух, что учителям зарплату поднимут, никто в это поверить не смеет, в экономике же такие затруднения, все профессии и специальности трубят о том, насколько они важные, а поскольку они важные – им, значит, деньги подавай в первую очередь. Четыре ученика последнего класса средней школы №7 вместе прыгнули в реку, двое утонули, двое сами выбрались на берег, родители школьников объявили, что будут жаловаться и судиться, потому что школа борется только за то, чтобы как можно больше выпускников поступало в вузы, и загоняет учеников до смерти. В городской газете напечатали предсмертную записку погибших. Почитав газету, наш директор начал ругаться: «Неужто мы хотим только высокой доли поступлений в университеты? Все гонятся за ними, а мы нет, и это значит, что мы сильно отстаем по качеству преподавания и обучения, это значит, что мы плохо работаем, меньше будет квот на повышение квалификации учителей. Бумажки от Государственной комиссии по образованию даже на макулатуру не годятся, почему они не введут закон об образовании?[80] И тогда по закону можно будет судить тех, кто гонится за поступлениями!» Директор школы заявил, что сейчас ученики так выматываются, что в реки прыгают, а учителя так устают, что вешаются уже с первого класса средней школы высшей ступени; лет с четырнадцати-пятнадцати начинается раздельное обучение по предметам, и те, кто учится гуманитарным дисциплинам, совсем не изучают естествознание и химию; те же, кто изучает точные и естественнонаучные дисциплины, не учат историю и географию. Выпускают из средней школы высшей ступени учеников низшей ступени, какое тут просвещение! Ученики бранят учителей, учителя ругают директора школы, а мне как директору школы на ком срываться? Тьма непроглядная! Секретарь партячейки, похлопывая директора школы по плечу, заметил: Вы не гневайтесь, директор! Если бы на дворе был 1957 год, Вас бы уже давно записали в правые уклонисты! А директор школы ответил: если бы по стандартам того времени хватали правых, то на миллиард человек упекли бы триста миллионов уклонистов. Это все нам малой Го поведал…

– И верно ведь, утратили мы и цели, и планы на образование! – печально подтверждаю я.

Косметолог объявляет:

– Учитель Фан, все сейчас любой ценой и всеми правдами и неправдами претворяют в жизнь «движение самоспасения», как гласит поговорка, «когда восемь бессмертных переправляются через море, каждый бессмертный показывает, во что горазд», каждый хочет придумать, как со своего дела снять навар побольше, а у вас, учителей, никакого навара и нет, вот и приходится пускаться на операцию по смене внешности, чтобы ты ходил на уроки, а Чицю занялся делом и зарабатывал деньги.

Я решаюсь подражать голосу Чжан Чицю.

Из черного пластикового пакета она достает сочащийся кровью кусок говядины и двух отливающих зеленцой курочек.

Говорит она:

– Нам стоит отпраздновать! Чжан, ты промой и потуши рис; Фан, ты вместе со мной будешь все нарезать. Потушим говядину докрасна, отварим курочку добела. Дацю, Сяоцю! Вылезайте, бабушке пеленку смените.

Двое сверкающих макушками мальчиков – один высокий и крупный, с сочно-зелеными усиками над губой, другой низенький и щуплый, лицом – вылитый Чжан Чицю. О Небеса! Лицом теперь и вылитый я.

Косметолог говорит сыновьям:

– Приехал с деревни братец вашего папы, будет в городе делом заниматься, посмотрите!

Пальцем тычет косметолог в нас, и кто из нас, спрашивается, «братец с деревни»?

Мальчики нам еле-еле кивают.