Спустя три дня в полдень косметолог предупреждает тебя: скоро бинты снимем, лицо посмотрим, ты только не нервничай, я уверена, что операция прошла успешно. В самом худшем случае даже если что-то пошло не так, то ничего страшного, неудачные места мы подправим.

От пребывания в потемках дурно у тебя на душе. После операции косметолог обмотала тебе все лицо марлевыми бинтами, оставив открытыми только ноздри, чтобы было чем дышать, и рот, чтобы было чем есть. Прием пищи – благо, надо всем процессом питания нависает радостная, зыбкая тень детства. Сидишь ты смущенный, с мягким полотенчиком на груди, цветастым полотенчиком, предполагаешь ты. Каждый раз перед едой она обязательно прикрывает тебе шею полотенчиком, и даже запахи еды не могут перебить тот особенный аромат, который исходит от ее волос. Не выдерживая любопытства, ты, заикаясь, спрашиваешь:

– Се-се-стрица, а чем ты-ты-ты волосы душишь?

Ты слышишь, как она вяло улыбается, а перед глазами у тебя – сплошная оранжевая пелена, всеми силами пытаешься ты сквозь марлевые бинты разглядеть выражение ее лица, а она замечает:

– Говорила же тебе, чтобы ты глаза не открывал. Настанет день, и наглядишься вдоволь.

Прикрываешь ты глаза под марлевыми бинтами, и все равно оранжевые крапинки даже сквозь закрытые веки пробиваются.

– Женушка я полуторная, еще и волосы чем-то должна сдабривать? Неужто Ту Сяоин, эта твоя русская красотка, волосы мазала чем-то благовонным?

В ее словах звучит некоторая неестественность, над которой ты ломаешь голову.

– Рот открой! – говорит она, – суп пей. – Фарфоровая ложка касается твоих губ. Ароматный куриный бульон. Во второй раз, когда ты пьешь куриный бульон, уже вечер, из-под марлевых бинтов ты все равно ощущаешь, как режет глаза свет ламп. Когда она впихивает тебе в рот полную супа ложку, ты слышишь, как с хруст-хрустом, чирк-чирком скрипят зубы, как с уф-уфом задыхается кто-то, а еще завывания, в которых к звукам, издаваемым тигром и львом, примешивается отвратительная скотская вонь.

Ты ждешь времени приема пищи, ты выжидаешь этот сладкий миг с капелькой грустинки. Мгновение мимолетное, а все остальное время растягивается. Восковая красавица у себя на койке без остановки воет, и крик этот будто бы адресован одному тебе; порой в него вклиниваются всхлипывания Ту Сяоин, и плач этот, разумеется, раздается по тебе одному. Накануне утром ты слышал, как директор средней школы № 8, секретарь партячейки и председатель профсоюза навещали с соболезнованиями твоих родных. Доносились до тебя обрывки разговора с супругой о том, как по тебе панихиду будут справлять. Ту Сяоин громко объявила: «Вы должны мне дать увидеть его лицо!»

Косметолог сажает тебя, сажает прямо на койку. Вокруг – мертвая тишина. Не слышно ни вороны, ни воробья. Равномерный храп восковой красавицы очень слабый, даже не слышно дыхания косметолога, но явственно ощущается ее аромат. Тут же ее гибкая рука опускается к тебе на затылок, туда, где бинты сложены узелком. Мы давно уже отметили, что для того, чтобы встретить священный миг появления на свет новорожденного лица, чтобы ничто не вмешалось в этот торжественный ритуал, почти религиозное таинство, чтобы сохранилась абсолютная величественная тишина, чтобы только взволнованно отдающееся тук-туком сердце и шуф-шуфом проносящаяся всепроникающим рокотом по сосудам кровь были единственным, неотъемлемым музыкальным аккомпанементом, – вот для чего косметолог снова засунула в рот завистливой от природы восковой красавицы три таблеточки хлорпромазина – Еще три таблеточки, и возникло бы подозрение на предумышленное убийство. Ловкие пальцы ослабляют узел бандажа, устремляются к глазам, кружат под челюстью, поднимаются к макушке – Умелые руки косметолога освобождают тебя от бинтов ровным темпом, изящными движениями – У тебя возникает ассоциация с тем, как мать поверх отреза ткани вытягивала из шелковичных коконов нити – Голова потихоньку уменьшается, ты слышишь, как усиливается ее сердцебиение; стремительно носится по ее телу кровь. Она услышала мое сердцебиение, видит мой образ и вдруг сжимается как пружина. В тот миг, когда вуаль почти снята, я отчетливо вижу, как вскипает у нее серовато-белое мозговое вещество, и на скрывающемся в этой темно-серой материи голубом экране размером со спичечный коробок пробиваются строка за строкой письмена, которые то проявляются, то исчезают.

Я увидел твои мысли!

На твоем голубом экране прыгает «Небесный владыка, уповаю на твою милость», искрится «Пускай все получится», громоздится и накладывается «Небеса, ах, Небеса, победа и поражение – привычное дело на поле боя».

Твоя рука дрожит, яркий свет стреляет под последний слой марлевых бинтов и под веки, я вижу твою полную темно-красную фигурку, а вот внутренний мир твой, напротив, расплывается.

Последнее движение исполняется с особой аккуратностью, даже дыхание прерывается, храпит себе восковая красавица, ревут себе львы и тигры, стрекочут себе цикады на тополях во дворе средней школы № 8.

Падает последний виток ткани, и ты ощущаешь, как прохладный ветер бьет в лицо, уютное, потрясающее чувство. Ты видишь, как проносится молниеносно на том голубом экране у нее в голове череда веселых, радостных мыслей.

Тебе кажется, что как-то чересчур уж она взволновалась.

Ты ощущаешь, насколько нежная у тебя кожа на лице, очень напоминаешь ты себе только что полинявшую бледновато-желтую цикаду.

– Открывай… Открывай глаза… – как можно тише говорит косметолог. Ты не столько ушами услышал ее почти умоляющий приказ, сколько нежной кожей лица почувствовал исходящее от нее дыхание, через дыхание распознаешь ты сказанное, а это значит, что новоявленное лицо в высшей степени чувствительно и незаурядно. Это величайшее сокровище, и хранить эту драгоценность – теперь твоя вечная, неизбежная задача.

Ее сердце призывает мои глаза открыться. По мере того как разворачиваются марлевые бинты, скрываются волнительные картины ее внутренностей и кровообращения, и перед тобой появляется ее плотское тело, ее ротик под сенью зелененьких усиков, покрывающие все ее тело золотистые волоски, ее не так давно дергавшиеся перед твоим лицом блестящие ягодицы. Когда-то, незадолго до этого момента, я вот как описывал ученикам эффект взрыва атомной бомбы. Сказал я: восходит медленно огромный огненный шар, только это не солнце восходит.

– Ты… можешь открыть глаза… – говорит мне косметолог, но почему же в этот миг я глаза не открываю? Еще долго в последующие дни учитель физики будет задаваться этим вопросом. Чего же это я медлю и не открываю глаза? Что я боюсь потерять, если глаза открою? Да, сколь бы выдающимся не был зад, все равно не заменит он человеческое лицо, может он ослабить, но не может подменить воспоминание о старом лице.

– Я думаю… Уже отлично вышло… Прошу тебя, открой глаза…– настойчиво молит косметолог,– чего ты боишься? Долгое время находившиеся с закрытыми глазами люди больше всего боятся яркого света, я могу тебя понять, но верно у нас говорят, что «сразу на продажу надо выставлять готовый тофу; сразу за воспитание надо браться только родившегося дитенка; попадая в дом мужа, сразу столкнется сноха со свекром и свекровью; сразу отпустить надо полетать смастеренный воздушный змей», а потому немедленно открой глаза!

Нет больше оснований не открывать глаза. Плач такой знакомой и такой чужой женщины проникает через стены и потрясает мои барабанные перепонки. Да, как гласит частенько звучащая из уст косметолога народная мудрость, «не беда, а счастье то, от чего можно сберечься; от настоящей беды никуда не сбежишь»!

Столь же медленно, как подходят на прощание с героем или выдающимся человеком соболезнующие, учитель физики приподнимает веки. И в этом замедленном процессе он ощущает все в мельчайших деталях: верхние веки укоротились, больше стали глаза, та часть глазных яблок, которую прежде прикрывали верхние веки, ощущает теперь раздражающее воздействие воздуха и света. Ведь, как известно, не в глазных яблоках рождается озноб, однако и глазные яблоки способны чувствовать холод.

От тела косметолога исходит яркий свет, оживляются ее зелененькие усики, тая в себе шаловливые намерения. Она все еще в том белом халате, на котором будто никогда не осядет серая пыль, а на груди у нее отпечатано красным: «Прекрасный мир». Она отступает на шаг, и из-под зеленых усиков поднимается пронзительная звуковая волна, которую можно было бы записать как «ах» или «уф», не знающий преград восторженный зов человека, который достиг колоссального успеха. Затем она тыльной стороной руки утирает губы, слюна увлажняет все суставы на обратной стороне ладони, и вслед за тем, как она кусает тыльную сторону руки, слезы покидают глазницы и капают ей на тыльную сторону руки.

– Прекрасно, Фан… Не-а… У тебя лицо моего мужа, но тело учителя Фана, и как же мне тебя лучше называть? – Она болтает всякую ерунду, размахивая руками и дрыгая ногами от радости. Она вытаскивает тебя с кухни, подтаскивает к много лет льнувшему к стене иссиня-черному блестящему платяному шкафу, подводит к заставляющему человека уноситься с печальными мыслями в прошлое овальному зеркалу, верхняя правая часть зеркала украшена великолепным фениксом, никак, впрочем, не мешающим зеркалу исполнять свою функцию. И еще здесь есть ниточка, когда-то ярко-красная, а теперь темно-красная, висит на ней рамка со стеклом, под которое вставлена свадебная фотография косметолога и учителя физики. Косметолог красива, но и охвачена грустью, в то время ее голову то и дело осеняли красные символы и отвлеченные сцены, вроде неоднократных прыжков в реку, цветов граната и зажатых между средним и безымянным пальцами красных сосков. Красив и учитель физики, у него прямой пробор, волосы гладкие и скользкие, топорщатся уши, напоминают они ушки зайчика или похожего зверька, которого припугнули ружьем. Она подтягивает тебя к зеркалу и взволнованно говорит: – Только посмотри, какая красота!

Учитель физики бросает трусливый взгляд в зеркало, и, точно его по голове огрели дубинкой, перед глазами начинают летать золотые искры, в обоих ушах звучат колокола с барабанами, в одно мгновение все тело пробирает морозец, в одно мгновение вспоминается образ последнего отражения в зеркале: опускается пузо – предзнаменование поноса вследствие крайнего нервного напряжения.

Что увидел в зеркале учитель физики? Мы и без его пояснений знаем это. Мы весьма спокойны на этот счет. Нам кажется, что у сказителя и выходящих из-под языка его героя и героини один и тот же недуг, и недуг этот зовется «много шуму из ничего». Фан Фугуй ведь со всей очевидностью знает, что пожертвовал – к тому же сознательно и добровольно – своим лицом в обмен на лицо Чжан Чицю. Мы также понимаем, что большие глаза краше маленьких; нос со шрамом больше внимания привлекает, чем нос без шрама, – красота всегда проявляется в изъяне. Да и, само собой, от этой смены лица Фан Фугуй с размахом отхватил себе власти. Как гласит поговорка, «жизнь драгоценна», и ты, отбросив уродливую рожу и вылепив себе красивую физиономию, получил драгоценную жизнь; как гласит поговорка, «а любовь в цене выше», и ты, пожертвовав уродливой мордой, получил себе еще право завести знакомство и любовь с женщиной – Брак что новый узор на роскошной парче – Золотой слиток раздобыл ты на дороге – Счастье на счастье – удача на удаче – Градом валятся учителю физики на голову блага, что же ты разыгрываешь патетику? К чему тебе морозец во всем теле? К чему тебе обвисающее пузо? К чему торговаться, если дешево отделался?

Мы теперь можем и сами продолжать плести эту клетку, человек в клетке вяловат, почти засыпает, остатки мелков прилипли к уголкам рта, напоминая те же сочно-зеленые усики. Ты в овальном зеркале увидал новехонькое лицо, напоминающее ободранное от скорлупки вареное куриное яичко, ужас в сердце достигает пределов – Ужас тесно связан с сексом – Это я ли? кто он? и кто я? – Это юное лицо принципиально негармонично смотрится со служащим ему опорой полустарым телом, потому что время года нынче извечно теплое и даже знойное, и герой в любое время довольно легко может обнажить перед нами свою плоть, так что от того, что у учителя физики на прозрачной рубашке с коротким рукавом верхняя пуговица не застегнута, а вторая пуговица от многих дней скитаний надорвалась и обвисла, в овальном зеркале отражается не только без единой морщины, гладкое, светлое, беззаботное, юное, прекрасное лицо, но и практически вся пропитанная серой грязью шея (перед операцией косметолог его мыла, но человек же – вещица, любящая привлекать к себе нечистоты), с выпуклым кадыком, синюшными кровеносными сосудами (точнее, сонными артериями) и поперечными складками. На том прекрасном лице красуются большие глаза с двойными веками, а на носу синюшный шрам, а заодно крупноватый, но все же прелестный рот.

Учитель физики отстраняется от зеркала, он не хочет оставаться в этой тесной комнатке, но и пройти в пещеру к восковой красавице он не может – Хлорпромазин может повергнуть ее в сон, но не способен сдержать разговоры во сне и скрежещущие со скрип-скрипом зубы – Невозможно ему протиснуться и в пещеру к Дацю и Сяоцю – То владение готовящихся своевременно закончить учебу выпускника средней школы высшей ступени и ученика второго класса средней школы низшей ступени, единый государственный экзамен есть вещь священная в своей неприкосновенности. Прорваться на улицу? Бежать в школу? На то храбрости еще не накопилось, а потому он только и может, что бежать на ту кухоньку и там задыхаться. Тот длинный-предлинный бандаж растянулся прямиком до кухни от овального зеркала, только стащила его косметолог, а он уже сложился в белую связующую линию между кухней и спальней. От будто во сне привидевшихся в тот день белого эмалированного подноса, голубого спирта, кажущихся от погружения в голубой спирт мандариново-красными скальпеля, ножниц, клещей, щипцов и заполненного анестетиком шприца следа не осталось. Когда это бывало, чтобы кухня становилась операционной? В доску для разделки мяса воткнуты два больших ножа, в мешке для муки лежит мука, в мешке для риса лежит рис, прикрыта дверца жаровни на угольных брикетах. И только эта кроватная доска вновь дает о себе знать, и скрип-скрип ее опосредуется диалогом во сне, прежде мягкий голос поверх головы сказал тебе: «Не бойся, не бывает коек, которые бы не издавали звуков, не бойся, это ложе выдержало бы вес и двух людей».

Скручивая бинт, косметолог как ни в чем не бывало проходит на кухню, словно по веревке на шее следуя за псиной. С лицом, зардевшимся цветом персика, она сообщает тебе: «Как же я рада! Как же я взволнована».

Она стоит со скрученным бандажом перед тобой и радостно, прочувствованно говорит:

– Как же я рада! Как же я взволнована!

Потом она тебе сообщает, что совсем не думала при таких убогих условиях получить настолько беспрецедентный успех, все оказалось лучше, чем она могла себе представить. Вот только кожа на лице, похоже, еще чуточку нежновата, не выносит она ветерка и солнца, но это мелкий вопрос, как говорится, «жесткой становится только сбросившая оболочку цикада на ветру».

– Но как я тебя теперь буду называть? – недоуменно спрашивает косметолог, потирая руки. – Назовешь тебя учитель Фан – а ты же по лицу очевидно не Фан; назовешь тебя Чжан Чицю – а ты же по телу очевидно не Чжан Чицю.

Ты чувствуешь, что все это довольно нереально, все смутно, как в грезах, в том числе запах пороха под артиллерийским огнем в поле много лет назад, в том числе наступление на Ту Сяоин в университетской библиотеке, в том числе разбитый о кафедру лоб, в том числе морозильная камера для сохранения трупов в похоронном бюро, в том числе мучительный подъем из известковой ямы, в том числе славный блеск ягодиц косметолога, в том числе все еще ощущаемый в мышцах лица анестетик… Неужто в мире действительно такой абсурд творится, чтобы учитель физики из средней школы умер, бежал из похоронного бюро, на полпути провалился в известковую яму, выбрался оттуда, добежал до дома коллеги и в суматохе поменял лик?

Учитель физики покусывает кончик языка, и кончик языка сообщает ему: это не сон! Он руками ощупывает себя там, где сердце, и сердце сообщает ему: это все по-настоящему. Ты вдруг осознаешь, что есть нарушающий любую мораль метод удостовериться во всем: породниться со стоящей перед тобой косметологом – если я в этом занятии обрету радость, то тем самым докажу, что существовал такой учитель физики, как Фан Фугуй, да и существует он еще, только внешность сменил.

Он делает шаг вперед, словно собирающийся впервые заняться воровством человек, ты спиной ощущаешь огромную опасность.

Сочно-зеленые усики на ее губке лукаво дергаются, прельщая меня.

Он бесцеремонно обхватывает талию косметолога, и косметолог с надутыми губками говорит:

– Ту Сяоин!

Ты стрелой возвращаешься на прежнее место, ощущая чрезвычайный стыд, в этот миг ты забываешь о совсем изменившим вид лице, началось заседание суда нравственности: приемлемо ли такое? Разве коварные мысли достойны натерпевшейся многочисленных горестей жены? Такого заслужил учитель Чжан, с которым ты в одном кабинете работал бок о бок? Как известно, «не возжелай жены друга».

Он страшно смущен, по свежей коже лица течет пот. Косметолог подходит и с улыбкой говорит:

– Лицо у тебя – от моего мужа, но сердце твое – у Ту Сяоин.– Она обхватывает руками твое лицо, тщательно разглядывает его, точно приглядывается к ценному самоцвету.– Тебе не надо попусту возбуждаться, лицу нужно какое-то время. Спокойствие, плач, смех, громкий разговор – все может исказить его.– В глазах ее проявляется трепетная жалость женщины средних лет к восемнадцатилетнему юнцу: – Поцелую-ка я тебя, чтобы у тебя было пять довольствий в жизни![79] – Ты чувствуешь, как ее неправдоподобно мягкие губы тихонько смачивают тебе межбровье; потом тихонько дотрагиваются до твоего левого глаза, затем – правого глаза; следом тихонько касаются кончика носа; наконец, тихонько соприкасаются с твоим ртом.

Вкус у нее во рту – волнующий, сразу вызывающий аппетит аромат курочки с перцем. Когда только раскрывшийся рот учителя физики суетливо хочет всосать в себя вкус курочки с перцем, уголки рта раздвигают щеки, с которых спало онемение, и их прознает тончайшая непрерывная боль.

Теперь, когда этот раздел близится к концу, косметолог во второй раз подтаскивает учителя физики к овальному зеркалу в старомодном гардеробе, велит ему не мельком, а со всей серьезностью оглядеть новое лицо, и выражает надежду, что он сопоставит воспроизведенное лицо с воспроизводимым лицом на висящем поверх овального зеркала свадебном фото, если какие-то различия обнаружатся, то надо будет сразу же их устранить.

Ты должен посмотреть в глаза реальности: вслед за рождением этого нового лица с двойными веками, большими глазами, носом с рубцом и деликатно большим ртом уходит в небытие ряд старых воспоминаний, некоторые из которых прямо сейчас хоронятся, а чудом выжившие становятся как воткнутые в вазу цветы, еще яркие и пышущие жизнью, но неизменно засыхающие и увядающие прямо на глазах.

Ту Сяоин снова всхлипывает за стенкой, и чувство, напоминающее раскаяние, начинает карабкаться у него по туловищу под глоткой.

– Раскаиваешься? – тихо спрашивает косметолог, и, хотя она все еще улыбается, ты распознаешь в этой улыбке небольшую долю ревности и добродушную насмешку. Говорит она: – Как гласит поговорка, «не стоит из южных царств цепляться за северные земли», «одно сердце не имеет двух предназначений».

Учитель физики вдруг ощущает себя полным дураком, но раскаиваться в этом уже поздно.