Операцию по смене внешности устроили прямо на кухне. Затяжной обеденный перерыв – самое время для подобных манипуляций. Убраться на кухне, установить обыкновенную раскладушку – вот и все предоперационные приготовления. Дацю и Сяоцю днем обедают в школе. Чжан Чицю, посодействовав в выполнении кое-какой черновой работы, поспешил на службу в школу № 8, при проведении пластической операции нужды в лишних руках нет – он-то сначала думал отпроситься на день и быть на подхвате, но косметолог сказала, что надобности в этом не будет, заявила, что привыкла работать в одиночку.
Все на кухне готово, чтобы противный голос восковой красавицы не помешал в неподходящий момент ходу операции, косметолог запихнула ей в рот три таблетки хлорпромазина. И через какое-то время из пещеры восковой красавицы начал доноситься раскатистый храп.
Косметолог вызывает тебя на кухню, ты видишь, как она из саквояжа цвета мясисто-красной подливы достает белый эмалированный поднос, кладет его на доску, на которой обычно рубят мясо; достает она бутыль светло-голубого спирта, вытаскивает резиновую пробку, заливает спирт на поднос, спирт на подносе становится блекло-зеленого цвета горошка; достает она сверкающие инструменты, в том числе ножницы, щипцы, клещи, большие иглы, мелкие иглы… Все это отправляется прямиком на поднос, погружается в спирт, становятся инструменты в спирте ярко-синими, и только один предмет сияет золотом – напоминающий по форме лист тополя ножик, необычайная острота которого заметна даже после погружения в спирт. Кажется, что мясисто-красный саквояж косметолога – эдакая волшебная сума, откуда можно достать сокровища со всех концов земли, ничуть не удивился бы ты, если бы из саквояжа вдруг показалась тарелка с бараньей печенью в соусе. Косметолог из мясисто-красного саквояжа также достает лейкопластыри, марлевые бинты, медицинскую вату, кетгут, прозрачную липкую ленту, лекарственные мази, целебные порошки, шприцы… Наконец она выходит с кухни и снимает с себя все одеяния. Ничего она не хочет скрывать. Она не воспринимает тебя как живого. Она спокойно, организованно стаскивает с себя сначала все крупные вещи, а потом и все мелкие вещи, пока не остается совершенно нагая. Ты и сам невозмутимо разглядываешь все части ее тела, ты невозмутимо смотришь на нее, видишь ты сочно-зеленые усики на ее губе, позабыл ты о полных европейских губах Ту Сяоин; видишь ты ее тускло-красные, слегка вздернутые кверху соски, позабыл ты увесистые груди а ля рюсс у Ту Сяоин… Только в сопоставлении можно судить о вещах. Не зря говорят: дитя видит все хорошее у себя дома, жена видит все хорошее дома у других – по крайней мере, так обычно бывает.
Раздевшись донага, она входит на кухню, достает из мясисто-красного саквояжа белый халат. Когда она встряхивает халат, ты чуешь чистый, свежий, нервы бодрящий мыльный запах. Когда она нагибается, вытягивая халат из мясисто-красного саквояжа, неотвратимо задираются ее ягодицы – Точно так же взмывают вверх зады у спринтеров, припавших к линии старта в смиренном ожидании выстрела судьи – Словно в любой момент надо будет пуститься бежать изо всей мочи – И столь же неотвратимо некоторые ее части отдаляются от тебя, покуда эта часть сближается с тобой – Невольно хочется связать эти телодвижения с великим законом сохранения – Сколько прибыло, столько и убыло – Голова от тебя отдалилась, а попа приблизилась; и vice versa.
Странно, что, когда она отвесно стоит перед тобой, ты практически хладнокровен, однако, как только это равновесие сбивается, как только в ее стойке ощущается спущенная с тетивы стрела – хотя и проходит-то всего одна минута, – все твое хладнокровие лавиной сходит и черепицей осыпается. Ослепительный блеск зада косметолога еще более упрочивает тебя в вере, что нужно любой ценой биться за жизнь. В том ослепительном блеске отражается очарование бытия в людском мире.
Берясь за халат, она как-то кокетливо тебе улыбнулась, и улыбка та тяжело ударила тебя по лицу, нагнала на тебя жгучий стыд. К лицу приливает кровь, и разъеденная известкой кожа начинает саднить.
Наконец она достает из мясисто-красного саквояжа прозрачные латексные перчатки, тонкие, как крылышки мухи, и со скрип-скрипом натягивает их на руки. На ногах у нее – старомодные атласные туфли с вышитым рисунком: феникс забавляется с пионами. Одна и та же картинка слева и справа. Левой рукой косметолог разглаживает складки на перчатке поверх правой руки; правой рукой косметолог разглаживает складки на перчатке поверх левой руки. Все готово. Она грациозно замирает над тобой с улыбкой на лице. И это мгновение тоже растягивается надолго. Тебе на ум приходят и застывающие в картинных позах артисты пекинской оперы, и белый щит с рекламой свечей от геморроя. Науку загоняет в угол сверхъестественная сила, наука поднимает на службу себе щит, на котором крупно выведено в древней записи одно слово: «Сцена».
Ее «сцена» резко прерывает твою «сцену», внося в последнюю полный сумбур. У тебя возникает мощный позыв изойти поносом.
Вспоминаются прошлые годы, когда бывало, что матери учителя физики от страха перед войной одного звука выстрела достаточно было, чтобы обделаться.
– Что ты напрягся? – с улыбкой спрашивает косметолог. – Не надо бояться, верь в меня, существенной разницы в приведении в порядок живых и мертвых нет, разница только в том, что первых нужно дезинфицировать, чтобы гнили не было, а последних нужно подрумянивать и пудрить. Доверься моему опыту.
Она высоко поднимает обе руки (не помешало бы ей только двух травяных таблеточек) и, продолжая улыбаться, говорит:
– Доверься моим рукам.
Ты ощущаешь, что в порядок ваших «сцен» возвращается нормальность, ее улыбка действительно сыграла роль некоего суппозитория, к которому подмешали охлаждающее лекарство.
– В уборную сходи, – многозначительно говорит она.
Теперь она прикрыла рот бледно-голубой маской. Подбирает она зеркальце. И говорит:
– Погляди-ка, этот человек скоро примет совсем иной вид, и хотя я сделаю все, чтобы ты стал еще краше, не зря говорят у нас, что «не стоит пенять на родную почву за то, как она горька», «сын любит и уродливую мать, собака рада и бедному дому», «старая метла все равно своя», так что ты все-таки посмотри на него в последний раз.
Учитель физики преисполняется симпатией к косметологу и с радостью повинуется ее указаниям: сказали идти в уборную – иду в уборную, сказали в зеркало смотреться – смотрюсь в зеркало.
В зеркале ты видишь узенькие глазки; ненавистны тебе эти тучно нависающие веки. Ты видишь гладкий, вздернутый нос; тебя переполняет злоба на этот носик, надеешься ты, что она разнообразит его прорехой сверху. Ты тщательно изучаешь в зеркале изъеденное до овощного желтого цвета свежей известью лицо, уподобляешься ты золотой цикаде, приценивающейся к брошенной на стебельке травы собственной оболочке.
И именно в то мгновение, когда ты, придерживая зеркало, разглядываешь показывающееся в зеркале лицо, два сияющих глаза придавливают лицо цвета овоща – Она склоняется у тебя за головой. Необычайный душистый аромат исходит от ее волос. Ты растворяешься в благоухании, от которого душа в пятки уходит, каждая клеточка в тебе скачет. Ее растрепанные волосы почти что касаются твоей шеи, еще чуть-чуть – возможно, твой только что остриженный наголо скальп особо чувствителен к тому, когда к нему что-то притрагивается, – и тяжелая копна ее волос ляжет тебе на голову. Более глубоко, более сокровенно ощущается присутствие ее волос, чем присутствие собственных. Скальп твой чуткий и нежный, от касаний ее волос проходит по нему разрядами статическое электричество, вот вам физика! Капилляры набухают, кровь наливается под кожей головы, всем радостям и удовольствиям извечно сопутствует прилив крови. Ты почти что плакать готов.
Она говорит – Звук пробивается через голубую маску, от чего голос звучит густо, кажется более мощным:
– Лицо это неважнецкое, и, по правде говоря, мне оно самой не нравится, но все же подумай трижды, прежде чем отказываться от него, правильно говорят: «Дешевле обходится дело, если трижды о нем подумал».
Ты говоришь:
– Мне не жалко.
Ее глаза искрятся в зеркале, на таком фоне лицо твое сразу меркнет.
Она знаком просит тебя отложить зеркало; ты откладываешь зеркало. Она приказывает тебе лечь на только что устроенный настил; ты ложишься на настил. Тот скрип-скрипом отдается под тобой. Не бойся, не бывает коек, которые бы не издавали звуки, не бойся, это ложе выдержало бы вес и двух людей.
– Прикрой глаза, – говорит она, а твой взгляд скользит по ее шее, – чтобы боль свою облегчить, – на шее у нее проступают две глубокие складки, – я тебе вколю чуточку анестетика, – от этих складок тебе становится как-то грустно, – ты, может, сомневаешься в том, что я умею колоть, отбрось все сомнения, – она поднимает наполненный бесцветно-прозрачной жидкостью шприц, одной рукой им орудует, давая десяти с лишним каплям лекарства вырваться с устремленной в небо иглы, – я в медвузе училась, так что вполне себе врачиха – хирург высшей категории, – она щипцами сдавливает пропитанный спиртом дивно-голубой ватный диск, – лицо человека что кусок глины, получится из него то, что слепишь, хочешь на меня поглядеть? Вдоволь еще наглядишься потом, – капелька спирта прохладной влагой падает тебе на кончик носа, ты резко всасываешь в себя прохладу, – глаза прикрой! – ты покорно закрываешь глаза.
Чувствуешь ты себя как счастливый младенец, отходящий ко сну с соском матери во рту. В глубинах ума смутно шелестят в спячке пролежавшие там много лет воспоминания.
Неприятно отзывается в тебе резкий запах спирта, но от того же студеного ощущения спирта на лице охватывает тебя радость онемения после миновавшей опасности – Тесная связь существует между авантюрой и сексом, говорят, что у мужчин, впервые прыгающих с парашютом, частенько непроизвольно случается семяизвержение, назойливо бормочешь ты нам.
– Не бойся, не бойся… – Голос ее доносится из заоблачной выси, неясно и таинственно, убаюкивает он тебя. – Не бойся… – Невольно шевелятся твои губы, невольно колеблются легонько твои голосовые связки, невольно издаешь ты щебечущий у-а-у-а звук – такой же звук, который подает младенец, припавший к соску с молоком.
И вдруг сладостный туман прорезает острый шок, буравят тебя остренькими языками неисчислимые черви – начала действовать анестезия.
– Больно… – спрашивает она.
Ты и пикнуть не смеешь, потому что твое лицо онемело. Мозгом ты чувствуешь, что в невесомость уплыло твое лицо.
– Отлично! – говорит она, операция уже закончена.
Наркоз еще не прошел. Рот твой ничего сказать не может. Умом ты уверен, что операция еще и не начиналась, а уши твои слышат, как она заявляет: «Отлично! Операция уже закончена».