…Стоит на коленях тот человек, задирает усохшую голову, черные точки на белоснежном лице – его глаза, проступает бородка из трещины в извести, а дыру над бородкой мы принимаем за рот.

– Учитель Чжан… Сестрица Юйчань… Помогите мне что-то придумать…

– Небесный! Учитель Фан, а разве ты не умер? – изумленно спрашивает косметолог. – Разве я тебя не положила в морозильную камеру?

Чжан Чицю прячется за угол стены, язык у него затвердел, губы побелели, машинально повторяет он слова косметолога:

– Небесный! Учитель Фан, а разве ты не умер?

Ты замечаешь, с какой неловкостью он откидывается назад, пока не утыкается в дверной проем, покрывающая его сверху донизу известь не может прикрыть его убогость и ничтожность, пробивается через известь боязливый взгляд, и тут же из тех двух органов, которые люди привыкли величать глазами, выкатываются два потока слез, коричневатых на фоне извести. Косметолог безостановочно охает. Мертвым тоже тяжко сносить обиды, от обиды и мертвые льют слезы.

– Учитель Фан, я тебя еще накануне вечером должна была привести в порядок, но на беду привезли вице-мэра Вана, впрочем, ты и сам это знаешь. Руководство горкома лично дало распоряжение… Пришлось тебя положить в морозилку… Очень виновата, мы же – старые соседи, ты уж прости меня…

– Сестрица Чжан, сестрица Чжан, – твердит мертвец, махая измазанными в извести и грязи руками, – я не к тому, я не к тому…

В душе косметолога разливается через край пустяковое неприятное чувство, и от многих дней и ночей невзгод и тяжкого труда у нее в той части головы, что покрыта скальпом, все совсем спуталось, думала по утру попозже встать, а тут еще с каким призраком столкнулась! Думает косметолог: гласит народная молва, «близкий сосед лучше дальней родни, три поколения составляют дом напротив», гласит народная молва, «достойны по возможности люди прощения», гласит народная молва, «делая удобнее другим самому себе делаешь удобнее», гласит народная молва, «один добрый совет три зимы греет душу, злые слова ранят как мороз летом…»

Целая серия дражайших, как золотые слитки, народных премудростей проносится в ее мыслях, а потому она доброжелательно заявляет:

– Учитель Фан, ты не тревожься, послушай лучше сестрицу Юйчань. Говорят у нас, что «хлеб надо есть в порядке очереди», и тем более это касается приведения в порядок помершего, большого дела, которое случается всего один раз в жизни. Ты прибыл раньше вице-мэра Вана, и, по логике, тебя первым надо было готовить к похоронам, с чего же это не тебя, а его первым по чину отработали? Ты и без меня сам все понимаешь!

Он говорит:

– Понимаю я, понимаю. Раньше или позже приведут меня в порядок – все одно, я же – бедный учитель средней школы, и в смерти нет у меня смелости рваться поперек вице-мэра Вана, к тому же он, считай, мне благодетель, о том в городской газете сообщали. Еще в машине директор школы мне говорил, что и без того уже нарушили заведенный порядок, доверив меня Вам, вероятно потому, что вчера был День учителя.

– День учителя был позавчера! – вставляет дрожащий за углом стены Чжан Чицю. – По тебе панихиду собирались провести… Ай-ай, ты же мертвый!

– А чего такого страшного в мертвых? – укоризненно заявляет косметолог мужу. – Доктор Оуян Шаньбэнь утверждает же, что границы между жизнью и смертью вовсе нет. На вид ты вроде как живой, а может давно уже как мертвый; все решили, что он помер, а может он еще жив? Что ты напрягся?

Ужас слегка отпускает Чжан Чицю, мы видим, как начинают расслабляться мышцы его лица, изо рта у него больше не льется слюна.

– Учитель Фан, Вы возвращались бы. Выйду я сегодня на работу и сразу вами займусь, – обещает косметолог. – Или, может, зайдете сначала повидать Ту Сяоин с детьми? После операции возможности такой не будет.

– Не-не-не… – почти срывается на крик Фан Фугуй, – я не могу с ней видеться… Она меня боится…

– Ну это совершенно нормально, – говоришь ты, – не зря в Китае говорят, что «человек в смерти что тигр, тигр в смерти что баран».

– Вот по этой самой причине я тебя и боюсь. – Чжан Чицю выходит из-за стенки, в голосе его необъяснимым образом звучат непреклонные нотки, словно в слова просочилось пренебрежение живых к мертвым.

– Ты бы стул учителю Фану подставил! – бросает косметолог Чжан Чицю.

– Не нужно, не нужно, – говорит Фан Фугуй, махая рукой. – Я весь в извести перепачкался, даже сам чую мертвый смрад от себя.

Чжан Чицю смеряет взглядом Ли Юйчань и говорит:

– Старина Фан, ну к чему такие церемонии! Мы же больше десяти лет в одной учительской просидели, как тут можно тяготиться друг другом?

– Я в морозильной камере подхватил трупный запах…

– У нас дома в стенах тот же запах. – Чжан Чицю подхватывает тот стул, на котором он прежде сидел и проверял пробные экзамены, и предлагает его Фан Фугую.

Тело того с особой осторожностью опускается на уголок стула. Он замечает, что Чжан Чицю пошел к плите варить кашу. Он видит, как Ли Юйчань подхватывает из-под парализованной матери ночной горшок и уходит в далекую уборную освобождать судно от кала и мочи. Он слышит, как громко зубрят голоса в стенной нише. Он слышит, как всхлипывает женщина за стеной. От этого плача ему на сердце становится тяжело. Чтобы отделаться от сердечной боли, он поднимается – сосредоточенно идет, чтобы не обронить на пол ни кусочка уже начинающей трескаться известки и не доставить никому излишних хлопот и беспокойства – подходит он к столу, вытаскивает пробный экзамен. Ван Дунхун – круглое лицо, узкие глазки… Не вышедшая внешностью девочка… Второе место на общегородском школьном конкурсе физики…

«Ускорение силы тяжести на Луне составляет 1/6 от показателя на Земле, где на красную веревку можно подвесить предмет до двух килограммов. Предмет какой массы можно будет подвесить на той же красной веревке на Луне? При горизонтальном перетаскивании по Луне той же красной веревкой предмета весом два килограмма максимальное ускорение составит (без учета силы трения)».

Такая простая задачка, а Ван Дунхун ее вообще не решила! Как же так? Если так учиться, то ни о каких университетах и говорить нечего, даже в профучилище не поступишь! В учителе физики невольно поднимается гнев, ему кажется, будто эта Ван Дунхун прямо сейчас перед ним. Но он быстро вспоминает, что он уже умерший человек, а у мертвых права гневаться нет… Ты запускаешь руку в стопку и берешь еще одну работу… При виде результатов у тебя начинают литься слезы. Навернувшиеся слезы текут по лицу, образуя две канавки на покрывающей твое лицо второй кожей извести. Ты безвольно всхлипываешь.

Чжан Чицю треплет тебя по плечу, сочувственно заявляя:

– Старина Фан, ты уже умер, не тревожься о живых делах.

Фан Фугуй трясет головой, смахивая дорожки слез. И говорит:

– Старина Чжан, кажется, я вроде как жив.

– А все равно, не мучайся. Когда ты помер, я на себя взял уроки в обоих классах. Ты умер, бежал, считай, а живым еще надо пострадать. Погоди, я уволюсь и займусь бизнесом, а то, как и ты, тюкнусь о кафедру головой и прямо там умру.

Косметолог возвращается, опорожнив ночной горшок от кала и мочи, и слышит, как Фан Фугуй вопит:

– Я не умер! Это директор школы мне жить не дает! Мне еще и пятидесяти нет! У меня жена и дети. Школа сейчас строит общежитие, и я хочу обзавестись новым жильем! Я за всю жизнь еще не наелся свиной печенки! Не выпил я еще ни капли маотая![74] Я еще ни разу не ел морской огурец!

Он падает на стул, кривит рот, но не плачет, а затем начинает сухо смеяться. От смеха крошится подпорченная известь, и показывается вроде как желто-зеленая кожа. Он спешно подхватывает упавшие кусочки, собирает их в ладошку и тихонько извиняется:

– Простите… Простите…

Косметолог терпеливо говорит:

– Эх, как же жаль всех вас, ученых-ремесленников. Впрочем, кого сейчас не жаль?

Тебя вдруг охватывает горе, кидаешь ты горшок из-под дерьма и в слезах бросаешься на кровать.

Фан Фугуй заявляет:

– Сестрица, не надо так переживать, это я дурной, и в жизни вам доставлял проблемы, и в смерти вам чиню хлопоты. Только обещаю, сестрица, это всего один раз так будет, верно говорят: «Помогай человеку до самого конца, провожай человека до самого дома». Я бежал из «Прекрасного мира», а вернуться туда сам не могу, давай воспользуемся тем, что только рассвело, а на улице народу мало, и ты меня проводишь – у тебя же ключ от двери есть.

Она поднимается и, утерев насухо глаза, говорит:

– Почтенный Фан, вам, мужчинам, все очень легко дается, не понимаете вы, как трудно приходится женщинам.

Если бы Ту Сяоин в тот момент тихонечко не плакала, косметолог воспользовалась бы пустыми по утру улицами и вернула Фан Фугуя в похоронное бюро, а днем обмыла ему лицо, обрила бородку, подкрасила кожу, показала результат трудов начальству и родным покойного и запихнула его гореть в печь – и часть его, обратившись в пепел, легла бы в урну, а часть, превратившись в дым, по трубе унеслась бы в великую небесную пустоту – и снова вступил он в беспредельный круговорот вещей – если бы Ту Сяоин тихонечко не плакала, то все бы уже закончилось – если бы Ту Сяоин тихонечко плакала, но звук ее плача не пробивался бы через стенки – если бы Ту Сяоин тихонечко плакала, а звук ее плача пробивался через стенки, но не доходил до ушей Фан Фугуя, то все бы уже закончилось.

Но звук плача Ту Сяоин пробился через стенку и проник в не закупоренные наглухо известью уши Фан Фугуя, мы видим, что шея сказителя обвязана крепкой веревкой, которая не дает ему бежать, и потому он продолжает рассказывать нам свою историю, пожирая мелки, а мы следим за повествованием. Сказитель с веревкой на шее сидит на корточках на поперечной балке в железной клетке, и то и дело задыхается, то и дело кашляет.

Не понимаете вы, как трудно мне приходится…

– Не понимаете вы, как трудно приходится женщинам… – говорит косметолог.

Вода в алюминиевом котелке запевает песню, а Ту Сяоин все горько плачет.

– Понимаю все я…– говорит Фан Фугуй, обхватывая руками голову,– она сейчас плачет, она за всю жизнь не сумела заселиться в новые комнаты… Она не выпила ни капли маотай! Она ни разу не ела свиную печенку! Она никогда не ела морской огурец! Хочет она хоть разок покушать пельменей с говядиной… Я не могу умереть… Не могу умереть… Я должен дать ей раз упиться маотаем! Должен дать ей раз скушать свиную печенку!! Дать ей сожрать полкило морского огурца!!! Дать ей таз говяжьих пельменей скушать!!!! В новый дом заехать!!!!!

Он почти вопит. Испуганный Чжан Чицю совсем поник.

Он утомленно говорит:

– Мне надо найти директора школы, сказать ему, что я не умер. Буду усердно работать, буду брать сверхурочные, выбьюсь в учителя высшей категории, сделаю так, чтобы она…

Косметолог вздыхает и идет наложить Фан Фугую плошку рисового отвара.

– Почтенный Фан, ты голодный, поешь сначала, а потом поговорим.

Фан Фугую весьма тяжело управляться с миской.

– Ты утверждаешь, что умер – сойдет, не умер – сойдет, умер, но теперь жив – сойдет, жив и вообще не умирал – тоже сойдет, – говорит она, – это твое дело. Однако в городе уверены, что ты умер, в похоронном бюро уверены, что ты умер, в школе уверены, что ты умер, Ту Сяоин, Фан Лун и Фан Ху уверены, что ты умер, так что жить ты не можешь.

– Нет, я пойду в школу…

– Тебе туда ни в коем случае нельзя, – подключается тут Чжан Чицю, – пойдешь – переполох устроишь, а это скажется на учебе. В школе хотят, чтобы ученики горе превратили в силу, высокими оценками почтили твою память. Директор школы заявил, что каждый поступивший в вуз ученик – венок в память об учителе Фане, и венок, красивее которого ничего быть не может. Ваша гибель стала для школы поводом поднять шумиху: Вашей смертью школа призывает общество улучшить условия жизни для живых учителей…

– Если ты не умрешь, а останешься жить, то неизвестно еще, сколько людей окажутся в бедственном положении… – заявляет она.

– Если ты останешься жить, а не умрешь, то пузырями на воде останутся и квартиры для преподавателей, – заявляет Чжан Чицю.

Требует к себе внимания плач Ту Сяоин.

Учитель Фан столкнулся с выбором между жизнью и смертью.

Говорят, что кто-то поинтересовался у великого физика Альберта Эйнштейна, как это у него вышла теория относительности, – Это ты заявляешь нам – А Эйнштейн взял и ответил: если вы на вокзале будете ждать поезд, то два часа покажутся вам ой какими долгими; а если вы с любимой девушкой проводите время, то те же два часа покажутся вам ой какими короткими.

И вот, исходя из принципов Эйнштейна, это наше утро ощущается утомительно-затянутым.

В это до боли затянувшееся утро косметолог вспомнила историю, которую ей поведал смотритель хищников. Когда-то давным-давно потерпевшего кораблекрушение человека вынесло на необитаемый остров. Остров тот был большой, весь поросший лесами, в которых водились ядовитые змеи и хищники. Только было взгрустнулось человеку, как перед ним вдруг появилась высоченная самка обезьяны. Навертела она вокруг него три круга, и человек, так отчаявшись, что уже и терять нечего, спросил: «Проголодалась, съесть меня решила? Ну давай, жри!» А обезьяна только покачала головой, взяла его на руки и понесла. Человек совершенно не сопротивлялся, а позволил нести себя куда угодно. Обезьяна притащила человека в огромную пещеру, где все было выстлано соломой да украшено дикими цветами, вполне себе уютное местечко. Человек, вымотавшись, повесил голову и тут же уснул. Неизвестно, как долго он проспал, но по пробуждении увидел, что обезьяна таращится на него в оба глаза. Мужчина спросил: «Съесть меня хочешь? Давай, ешь». Она снова покачала головой и принесла собранные вокруг пещеры свежие ягоды и плоды. Были там и дикие груши, и горный виноград, и красные момбины, и желтые бананы… Взглядом и движениями обезьяна дала понять человеку: «Я тебя есть не буду, ну зачем мне тебя есть? Я хочу, чтобы ты наелся сладких фруктов, которые я тебе принесла». От острого голода человек без разбору слопал в один присест и сладкое, и кислое, и горькое, и острое. Только было ему захотелось попить, как обезьяна в створке большой раковины принесла ему пресной воды. Это была вода из горного источника, сладкая, как сироп. Днем обезьяна пошла на поиски пищи, а человек задумал выйти из пещеры, но обнаружил, что вход прикрыт большим валуном, и как он его ни толкал, камень ни на йоту не сдвинулся, и он пришел к выводу, что обезьяна эта необыкновенно сильная. Смотритель хищников заявил: вкратце, с того времени обезьяна приносила еду и кормила человека, а ночью сожительствовала с ним в одной пещере. Много дней спустя обезьяна забеременела и вскоре произвела на свет пухленького белого мальчика, но и после рождения малыша обезьяна не давала себе передышки, а, как было у них заведено, отправлялась в горы на поиски пропитания. Обретя ребенка, матушка-обезьяна ослабила контроль над человеком, и днем каменная глыба уже не закрывала вход в пещеру. Человек с малышом на руках бродил куда глаза глядят по горам и долинам и ощущал себя весело и вольготно. Однажды, когда обезьяна ушла за едой, а мальчик заснул, человек вышел прогуляться. И вдруг увидал на отмели лодочку, один взгляд – и человек будто пробудился, подвернулся ему наконец-то случай вернуться в мир людей. Кинулся человек вперед, к лодочнику, рассказал тому все, что с ним приключилось, а лодочник оказался сердечным, сразу же согласился он забрать человека с собой. Человек тайком шмыгнул в пещеру, подхватил разоспавшегося сына, бегом вернулся к берегу и забрался в лодку. И тут мальчик разрыдался. Человек начал торопить лодочника, просить, чтобы они побыстрее отчалили. В тот самый миг разнесся над островом душераздирающий крик. И вот обезьяна стремительно бежит к отмели. Мальчик тянет ручонки к обезьяне. Человек умоляет лодочника сейчас же пуститься в плаванье. Лодочка медленно приходит в движение. Ахнуть они не успели, а обезьяна вытянула громадные лапищи и ухватилась за борт. Человек вцепился в мальчика, не желая его отпускать, а малыш все тянул ручки, и изо рта его раздавался прерывистый плач: мa – мa – мa. Обезьяна вперилась в человека, имея в виду следующее: «Какой же ты злодей! Несколько лет забиралась я в горы за водой для тебя, обшаривала леса в поисках плодов для тебя, травы целебные собирала для тебя, когда ты болел, собственной рукой помогала тебе вытираться, когда ты ходил по большой нужде, целомудрие девичье тебе отдала, родила тебе здорового мальчика, а ты… Предатель! Горе горькое…»

Когда смотритель хищников допевает песню, у него лицо уже все в блестящих под лунным светом слезах. Хищники отдыхают под луной, а последние ноты песни скорбно шелестят, подобно перьям в хвосте феникса.

– А дальше что? – тоскливо спрашивает косметолог.

Смотритель хищников поднимает руки и рукавами вытирает слезы, от высоко выводимой песни горло у него охрипло – И пускай оно себе хрипит, все равно голос звучит мощно – В этом хрипе столько же увлекательной силы, сколько в звуках гонга, которым прерывается действие в сычуаньской опере – Наконец он говорит:

– Песня матушки-обезьяны, в которой горе перемежалось с негодованием, поставила человека в безвыходное положение, ни туда ни сюда ему дальше.

Матушка-обезьяна сказала: ослепла я, не разглядела твою истинную личину. Если уж на то пошло, то отправляйся восвояси, ведь, как известно, «несладка насильно сорванная дыня», «веревками супруга к себе не привяжешь», прошу я только дитя оставить мне.

Мальчик, разглядывая груди матушки-обезьяны, жадно бормотал: ма-ма-ма…

Человек сказал: нет, я не могу расстаться с сыном.

Обезьяна ответила: неужто ты думаешь, что я могу? Не зря молва гласит: «Тревожится мать, когда сын отправляется в путь за тысячу верст!»

Человек сказал: ради его же будущего отпусти нас.

Обезьяна ответила: нет, тогда бери меня с собой, ребенку я нужна.

Человек сказал: ни в коем случае! Или ты хочешь, чтобы люди прознали, что я со зверюгой спутался? Ай нет, ни в коем случае.

Хозяин лодки пнул от себя топорик и заявил: «Сударь, выходите вон из лодки».

Не видя никакого выхода, мужчина переложил малыша на одну руку, другой подхватил топорик и разом отрубил лапу, которой матушка-обезьяна держалась за лодку. Хлынула алая кровь, упала в лодку огромная обезьянья лапа. Матушка-обезьяна истошно взвыла и отдернула руку.

С тем лодочка и отчалила от берега острова, устремляясь к материку.

Вернулся тот человек с сыном в обнимку на родину, но принес с собой он и чувство стыда, а потому поклялся не брать себе никогда вторую жену. Воспитав сына до пяти лет, человек пригласил ему учителей. Мальчик оказался необыкновенно смышленым, одного взгляда ему было достаточно, чтобы наизусть выучить любое сочинение, по мельчайшей детали мог он судить о любом предмете, не успел он достичь двадцати лет и принять по обряду шапку совершеннолетия, как на экзаменах на занятие чиновничьих постов из сюцая стал цзюйжэнем, а из цзюйжэня – цзиньши, по завершении дворцовых экзаменов император самолично признал его лучшим из лучших и даровал ему славный титул «достойного подражания» чжуанъюаня[77]. Возвращение юноши на родину, естественно, отмечали с должной помпой. Говорил молодой человек кратко и просто. Чжуанъюань спросил отца, может ли он повидать мать. Поначалу отец отказывался внять просьбе сына, но под напором оказался неспособен перечить и рассказал ему все, как было. Чжуанъюань нанял себе судно, пересек море, нашел тот самый безлюдный остров, отыскал ту самую пещеру и обнаружил там лишь высохший скелет без одной лапы. Горько плача, чжуанъюань отбивал поклоны о землю в память о покойной матери. По окончании обряда испустил дух и он сам, встретившись головой с камнями у подножия утеса…

В это затяжное утро Фан Фугуй сталкивается с тем же сложным выбором, что и балансирующий на носу лодки, держащий малыша и подхвативший топорик человек, и пришедший на поклон к останкам матери с обезьяньей лапой почтенный чжуанъюань, с таким же логически безвыходным положением. Нет такого выбора, при котором остались бы все довольны, не зря говорят, что «ничего не получишь, если разом за рыбой и медвежьей лапой погонишься»[78].

Ты не можешь не дорожить священными чувствами, которые связывают матушку-обезьяну с малышом, однако столь же достойны чествования и чувства, связывающие тебя с малышом. Забота о чувствах предполагает отступление от добродетели. А потому для того, чтобы доброе имя сохранить и сына не потерять, и приходится рубить лапу обезьяне. Многократно сложнее того борьба с мыслями.

Она тебе мать, но она же и самка обезьяны. Почтенный чжуанъюань упорно разыскивал мать и в конечном счете обрел матушку-обезьяну. Блестящи были перспективы показавшего лучший возможный результат на испытаниях чжуанъюаня, но мирилось бы общественное мнение с чжуанъюанем, рожденным от обезьяны? Безжалостно отрубил отец лапу матери, но что было бы, если бы отец не лишил матушку-обезьяну руки? Жизнь чжуанъюаня славная, но жизнь отпрыска человека и обезьяны в высшей степени постыдная. Больно жить без матери, однако, только обнаружил мать – как сердце разбивается вдребезги, в десятки тысяч раз сложнее того борьба со мыслями.

И хотелось бы тебе умереть, да тяжело расставаться с женой и детьми, не под силу тебе забыть изысканные вкусы еды и питья; если ты будешь жить, то навредишь директору школы и коллегам. Умереть ты не можешь, жить тебе не дано, вот ты и замер с пиалой в руке.

Чжан Чицю, не сводя взгляда с Фан Фугуя, замечает:

– Есть у меня идеальный план, давай с тобой поделюсь.

И в то затянувшееся утро приходят они к благородному соглашению:

Во-первых, косметолог слегка переделает Фан Фугую лицо по образу и подобию Чжан Чицю, все равно они друг на друга похожи, и Фан Фугуй в образе Чжан Чицю вернется преподавать в среднюю школу № 8.

Во-вторых, Чжан Чицю сохранит изначальный облик и отправится зарабатывать деньги торговлей.

В-третьих, деньги, зарабатываемые Фан Фугуем под видом Чжан Чицю, и деньги, зарабатываемые Чжан Чицю в качестве торговца, сложат вместе, разделят на две части и передадут на жизнь двум семьям.

В-четвертых, на кухне для Фан Фугуя разместят койку. Фан Фугуй вправе продолжать делить кров с Ту Сяоин.

Только заключили соглашение, как из дыры в стене послышались голоса:

– Beef, beef broth, steak. – Это детишки четы Чжан и английский учили, и духовной пищей питались.