Извечный чистый свет луны будто намеренно накрыл народный парк серебристо-белой вуалью, прохладный, ласковый вечерний ветерок треплет листья и ветви зелени. Красивая выдалась ночка, и смотритель хищников открыл лазейку, запуская косметолога в зоосад полюбоваться на зверей.

Теперь в парке их только двое – таков ошибочный вывод сказителя-любителя странных аппетитов из железной клетки. Мы же знаем, что в бамбуковой рощице возле павильона панд прячется негодяй с острым ножом в форме бычьего уха за пазухой и полиэтиленовым пакетом в руке. И негодяй увидел, что мужчина и женщина направляются извилистой дорожкой в сторону обезьяньей горки.

Воздух сильно загажен парами обезьяньей мочи. На большой обезьяньей горке вздымается статуя Будды, и стайка обезьян, сгрудившись, спит на самой ушнише валуна-божества[67]. Еще одна стайка обезьян, веселясь и забавляясь, гоняется и скачет за лунным светом. Молниями искрится бледно-желтый волосяной покров обезьян в кристально-голубом лунном свете.

Он притаскивает тебя поближе к обезьяньей горке, и обезьяны, завидев, какого цвета твое тело, улюлюкают на все голоса, собираются вместе и строят тебе гримасы.

– Ты впервые живьем видишь настоящих обезьян! – категорично заявляет он.

Косметолог молча принимает его умозаключение. В голове у нее всплывает до абсурда причудливый вопрос: бывают ли у самок обезьян, как у женщин, месячные?

– Зоопарк – место, богатое назиданиями. – Смотритель хищников берется за решетку, сильно напоминая приматов за ней, и безразлично замечает: – Человеку стоит учиться у зверей. Обрати внимание на их лица, на их бездонные, романтичные взгляды…

Обезьяны за решеткой вдруг успокаиваются, с трудом поднимаются, словно вслушиваясь в его слова.

– Энгельс говорил, что «ключ к препарированию анатомии человека лежит в препарировании анатомии обезьяны», – говорит он, – у обезьян имеются умудренные лбы, мы-то себя считаем более просвещенными, чем они, но можешь ли ты догадаться, о чем они думают в этот миг?

Они не шевелятся, быстро хлопая веками, прозрачные глаза будто наливаются слезами. Косметолог в изумлении делает три бесшумных шага назад, и в поле ее зрения попадают не только обезьяны, но и держащийся за решетку и резонерствующий об обезьянах смотритель хищников. Он сливается в единое целое с обезьянами, так что их уже и отличить друг от друга нельзя. А ты думаешь: раз уж из союза льва и тигрицы получается помесь льва с тигрицей, то что получится, если спарятся друг с другом самец-человек и самка-обезьяна? Человекообразная обезьяна? И если бы этот гибрид вобрал человеческий интеллект, проявляя при этом смелость и ловкость обезьян, то каким бы был мир?

В то же мгновение мы видим, как безмолвно протискивается вперед спрятавшийся в бамбуковой роще негодяй. Роста он невысокого, движения у него проворные, перескакивает он из одной тени деревьев в другую, передвигается от одного камня странной формы к другому, напоминая мельтешащую черную птаху.

Смотритель хищников оглашает:

– Братья и сестры, после веселья наступает упоение, вот и блещут слезы, вот и текут сопли, завтра вечером я снова вас навещу.

Косметолог наблюдает, как беззвучно уходят обезьяны, все они, похоже, обеспокоенно расходятся по пещеркам в тени обезьяньей горки. Стуча по решетке, он пронзительно завывает, странный это язык, и косметолог из воя ни фразы не может разобрать. Она видит, как брызжут с лица смотрителя хищников слезы, как ритмично покачивается его башка. И снова у тебя через все промерзшее тело проносится мысль: с бесом я связалась.

Крепко спавшие на обезьяньей горке обезьяны неожиданно кидаются врассыпную, поднимают гвалт и прячущиеся по расщелинам и гротам обезьяны, и вот уже вся обезьянья гора заходится в веселом танце, а несколько крупных старых обезьян передними лапами звучно барабанят себя по попам.

Ты глубоко растрогана. Тебе вдруг кажется, что между тобой и обезьянами установилась таинственная, чудесная связь. Тебе очень хочется протиснуться за железную клетку, запрыгнуть на обезьянью горку, вклиниться в обезьяньи пляски. В глазах мутнеет от сонливости, это ненадолго, в сонливой мути проявляется слепящая взор алая точка, эдакое взмывающее красное солнце над укутанным по утру туманом бурлящим морем. И точка действительно напоминает восход над морем. Алый цвет мягко, но масштабно расширяет свою вотчину, и по мере того, как та расширяется, алый превращается в еще более ослепительный золотисто-красный. Так восходит солнце на душе, и та алая точка, постепенно обретающая ни с чем не сравнимое сияние, – твое сердце. И еще ты думаешь, что та алая точка напоминает обыкновенный нотный знак, алый цвет, преобразующийся через расширение в золотисто-красный, – обыкновенный нотный знак, трансформирующийся через разработку в великолепную музыкальную пьесу. Сияние прогоняет холод, все твое тело накаляется жаром. Хочется безудержно выть, хочется подключиться к буйству обезьян, чьи морды застилает пот, а глаза – слезы. Буйствует упоенная мать, мать – его любовница. Солнце из глубокой древности озаряет землю из великой древности, на обезьяньей горке царит ликование. Поднимаются руки, образуя колпаки поверх глаз, вернулся в край родной заглядывающий в дали-дальние, многие годы бредший странник. Железная ограда превратилась в легкую гряду глициний, поддерживаемая обезьянами ты запрыгиваешь на высокие холмы, спрыгиваешь в прорезающий скалы ручей и машинально, подражая новому окружению, рвешь цветы и качаешься на глициниях. Ревешь ты посреди яростного движения. И ощущаешь ты, что рев – действительно отдушина. Действительная отдушина способствует действительному ликованию; действительная отдушина – мать действительного ликования. И вслед за матерью ты тоже становишься его возлюбленной.

Продолжительное развитие получает эта экзальтация в танце. Мы видим, как негодяй, одаренный незаурядным телом, уже добрался до большого желтого дерева сбоку от зверинца. Сверху вниз заглядывает он на лежащую посреди железной клетки осанистую и грозную самку северо-восточного тигра[68]. С его места можно разглядеть и оживление на обезьяньей горке, а что же до обезьяньего гомона – ему полгорода внемлет.

Смотритель хищников отступает на три шага, он все еще напевает тихим голосом, а глаза его безучастно смотрят на обезьян и вцепившуюся в решетку, корчащуюся всем телом мастера-косметолога высшей категории.

Смотритель хищников прерывает пение, садится он, вдруг лишившись сил, на пористый камень с озера Тайху[69], достает две таблеточки аспирина и закидывает их себе в рот. Обезьяны потихоньку успокаиваются, часть из них отправляется на верхушку горки спать, часть подходит и, ухватившись за решетку, застывает. Косметолог осела на землю.

Она словно выходит из затянувшейся дремы и тут же утыкается в разглядывающих ее в упор обезьян. Взгляд у обезьян в самом деле бездонный, романтичный, они тебе посылают какую-то важную весть, отдающуюся теперь глубоко в твоем теле. Или, если иначе посмотреть на это, мысли обезьян слились в единый священный посыл, напоминающий глас Отца Небесного. Сильно похож этот голос на тот, который ты слышала много лет назад, когда он потребовал, чтобы ты сняла с себя всю одежку, теперь же он призывает тебя обняться с обезьянами.

Он сверху вниз отдает тебе приказ: «Обнимайся с обезьянами!»

Ты колеблешься: если у самок обезьяны бывают месячные, как у человеческих женщин, тогда у самцов обезьяны… Закономерным итогом объятий становятся поцелуи…

Упрямо звучит из-под облаков указ: «Целуйся с обезьянами!»

А поцелуи получают дальнейшее развитие в совокуплении.

Он безжалостно распоряжается: «Совокупляйся с обезьянами!»

На глазах у косметолога расстилается сотканная из золотого света дорожка, ведущая вкривь-вкось к пику обезьяньей горки, там устроили брачное ложе для Фугуя. И тебе, похоже, надо идти туда, вот ты уже заносишь левую ногу, куда вы смотрите, она уже левую ногу занесла, и в этот момент ты ощущаешь внутри острую боль. Поначалу тебе кажется, что это колики в груди от вдоха, потом ты думаешь, что это желудок прихватило, наконец ты понимаешь: это твоя матка дает о себе знать.

В это мгновение крепко спящая в свете луны свирепая северо-восточная тигрица тоже слышит звучащий сверху зов: «Поднимайся! Поднимайся».

Тигрица встает, потягивается и зевает. Она кружит большими шагами по клетке, и тут ей на голову падает какая-то мягкая штуковина. Тигрица с удивлением обнаруживает, что прямо в башку ей угодил ароматный кусок мяса. Бесцеремонно проглатывает мясо хищница. Расправившись с куском, тигрица собирается покружить по клетке, только поднимает левую лапу, как ощущает внутри острую боль – в то же самое время, как ощущает острую боль внутри косметолог, – от боли она подпрыгивает, мука разрывает ее на части, валит ее на землю.

Смотритель хищников достает две таблеточки аспирина и закидывает их в рот косметологу, приказывая ей разжевать и проглотить, чтобы боль ушла. Косметолог, следуя наставлению, жует и глотает, и боль в самом деле уходит.

Его твердые коготки тянут тебя за мягкие руки, ты не смеешь продолжить движение, тебе в матку словно забрался пушистый острозубый зверек, и только ты сделаешь слишком большой шаг, он изорвет зубами все стенки матки. Кажется, что тебя поднимает на ноги старая обезьяна.

– Не надо надрываться! – Его глаза сверкают голубым, он очень мил. Обезьян продолжает: – Современная наука вполне позволяет развести в разные стороны зачатие и совокупление. Если хочешь – можешь стать матерью, которая потрясет весь мир.

Твоя матка содрогается в страшном ужасе, воет тот зверек.

– Понимаешь ты или нет, божественное дело я сотворил, произведя на свет этот милый новый вид из спермы льва и яйцеклетки тигрицы. Люди славят божественные творения. В городской газете воспевают рождение «лигров», мое творение по телевидению показывают. Очень даже может быть, что ты выносишь и породишь свет нового мира, – говорит он.

– Нет, нет… – твердишь ты, вырываясь из рук смотрителя хищников, – нет, я не буду этим заниматься.

Он снисходительно улыбается. Вы проходите мимо вольеров парнокопытных, за деревянной оградой высится стволом чудесного дерева шея жирафа.

– Всех вас надо умертвить ножиком, что в моих руках! Звучат из окон крики диких тварей… Цветущий город превращается в заброшенные руины, в которых живут одни хищники… – говорит он. – Высший разум не позволяет человеку хранить все в тайне, и когда вы с замначальника управления Ваном предавались любви в тополиной роще, бескомпромиссно уставилась на вас линза фотоаппарата.

Косметолог охает, на время забывая о странном ощущении внутри матки. Она чувствует гнев, который и словами не выразишь, заносит руку, желая, чтобы та обратилась в острые когти, которыми можно расцарапать в кровь морду смотрителя хищников, но руку ее перехватывают цепкие лапки спутника.

– Не серчай, – заявляет он, – со мной у тебя никогда не будет проблем, пойдем сначала посмотрим.

Ты послушно бредешь за ним, словно это дело, предначертанное тебе судьбой, от которой никуда не убежишь.

Ну к чему надо было снова гулять в сумерках на следующий день у тополиной рощи? Тебе думается, что и это тебе предначертано. Речная вода струилась так же мирно, как накануне, вечерняя заря все так же горела огнем.

Неужто я специально поджидала там его?

– Да, ты ждала его, – говорит смотритель хищников. – Вон лебеди, те еще развратные птахи, – заявляет он, указывая на прозрачные, как зеркало, озерные воды перед вами. На водной глади покачиваются несколько белых как яшма птиц, долго держатся они неподвижно, от случайных их движений поднимается слой за слоем с тихим журчанием, напоминающим треск битого стекла, мелкая рябь.

Тигрица корчится в судорогах на земле. И хотя она видит, как черная тень слетает с желтого дерева, понимает, что опасность близко, ничего поделать не может. И почему-то припоминаются вдруг ей высокие хребты гор и деревья-великаны, чует она, хоть и была рождена и выросла в клетке, похороненные в воспоминаниях родные ароматы лесного мха и гниющей растительности.

Ты чуешь вонь воды. Вспоминается тебе родной запах цветка граната, как разбойничающий на дорогах бандит выпрыгнул он в облачении вечерней зари из рощицы белых тополей.

– Ждала ты именно этого. Полагаю, ты рванула к нему в объятия. – Смотритель хищников утверждает все это рассудительным, бесстрастным тоном. – Он прямо на руках пронес тебя в рощу – чтобы забраться в самое глухое место, вы зашли в самый центр рощи – неблизкий это путь, а ты ни одного признака сопротивления не выказала.

От одного его вида у меня закружилось в голове, пропали без следа вчерашний стыд и былой стыд. Схватил он меня как разбойник с большой дороги.

– Ты лежала у него на руках послушной овечкой.

Я вспомнила его худую, как лучинка, жену. Я победила. Безоговорочная победа. Я собиралась с ним трахнуться, да так, чтобы душа за небо улетела, я надеялась, что супруга его будет прятаться за деревьями и, вгрызаясь в кору, смотреть, как я с ее мужем лобызаюсь.

– Пока он сдирал с тебя одежду, ты ему помогала. Ты даже трусики в тот день не надела. Вы валялись на траве. Поначалу ты подложила под попу газетенку за тот день, а там значилась срочная новость. Сообщалось всему народу города: замначальника управления по делам труда самозабвенно бросился в реку спасать девушку. Своими соками ты размочила всю заметку.

С самого начала у вас обоих будто началась кульминация. Я слышала далекий вой хищников. Один поворот – и можно было бы добраться до зверинца. Он говорит, что нам сперва стоит поглядеть на тот высокопробный корм, который получился из жира твоего бывшего любовника. Мы видим, как он острием лома ловко срывает замок на дверце железной клетки. Мы догадываемся о горе, гневе и ужасе корчащейся в предсмертной агонии под воздействием яда тигрицы. Когда он вошел в меня, я взвыла, и он губами перекрыл мой вой, кусал он меня… Вне всяких сомнений, тогда у него золотых зубов не было…

– Тяжко было слушать звуки, которые вы издавали, «предаваться сладким утехам» вроде бы – образ романтичный, красивый, но какие же уродливые движения и звуки с ним связаны. Мой фотоаппарат зафиксировал несколько десятков ваших поз – расширил, что называется, кругозор – понял я все про вашу связь.

Я хотела всего его целиком, а он поджал хвост как дохлый пес. Отвратительно. В наше время имела хождение фразочка: «Все реакционные клики – бумажные тигры»[70].

Тигрица на последнем издыхании. Он ее трогает ломом. Никакой реакции. Мы догадываемся о том, насколько тигрице больно. Человек с ломом – мастерский живодер, виртуоз своего дела, не мясник он, он никаким образом не смог бы заниматься этим требующим расторопности славным занятием.

Уже учуяв запах крови в зверинце, смотритель хищников открывает дверь одиноко стоящего рядом с железными клетками беленького домика, втаскивает туда косметолога. Он включает свет, отступают от щелей лачуги лунные лучи, все помещение заливает ясное свечение, словно белый день наступил. Он заботливо спрашивает у косметолога:

– Тебе дурно?

Косметолог отвечает:

– Нет, очень даже недурно.

– Многоопытные вы в этом деле, а то бы не смогли заниматься настолько впечатляющим славным занятием! Вот так шуму было, мой фотоаппарат вмиг стал скользким, он тоже пóтом обливался.

Он лежал дохлым псом. А я хотела не дохлого пса и не бумажного тигра; я хотела тигра настоящего, тигра, который бы меня разом проглотил. Потом я ему за это душу вымотала. Он расплывается в улыбке и спрашивает:

– Тебе хорошо?

Я отвечаю:

– Нет, нехорошо.

Смотритель хищников, указывая на стоящие на полу высокие резиновые сапоги и висящий на вешалке белый халат, заявляет: та же спецодежда, что у вас в «Прекрасном мире», имеется и у нас. Все мы, переодеваясь на работу, напоминаем непорочных ангелов. Каждое утро спозаранку я в резиновых сапогах и белом халате прохожу сюда – он толкает дверцу – готовлю хищникам завтрак. Даже если весь народ будет питаться одной растительностью, мы здесь все равно будем есть мясо. Он открывает морозильную камеру, и косметолог видит красную говядину, белую свинину, голозадых кур и кроликов. Иногда мы прямо живьем забрасываем в клетки кур и кроликов, чтобы хищники на них поохотились. А то эти твари выродятся в скот. Несколько десятков лет подряд у меня каждый день есть мясо на пропитание. Не зря говорят, что нет худа без добра. Он открывает стенной шкаф и, показывая электрическую печку, котелки, прочую посуду и винные бутылки, солонку, приправы, в том числе смесь пяти пряностей[71], говорит: председатели во главе нашей страны пускай кушают себе капусту, а я буду, как и всегда, мясо есть[72].

Да, мне дурно. Говорю это я, изводя его плоть. От его крови я отдаюсь безумию, нафлиртовала с ним на несколько сотен самых непристойных выражений. Даже на лицо ему мочусь.

– Я-то прежде думал, что женщины ртом умеют только песни петь.

Залила ему лицо мочой, и тут обезумел он.

– Что бы ты ни утверждала, мужская морда не урильник. И хотя фотоаппарат и промок от пота, я все равно дал ему записать изумительную картину того, как твоя моча ему лицо заливает.

Показывая с несколько десятков фотографий, развешенных на стене, смотритель хищников заявляет: а вот и они. Этого самца северо-восточного тигра зовут Аньань, что значит «Покойный», 1959 года рождения он, скончался в 1964 году из-за сердечно-легочной недостаточности, из его трупа смастерили чучело, которое теперь стоит в зоологическом кабинете Северо-восточного университета. Выковыряли ему большую часть костей… Этого тигренка зовут Чжуньчжунь, что значит «Крепкий», это сынок Аньаня… А это его старшая сестренка, зовут ее Даньнян, что значит «Красная девица» – это же имя героини, знаешь ли![73] Даньнян теперь уже бабушка, доживает золотые годы в зоопарке города Течуань… Этого самца льва нам подарили африканцы, рядом – его сын… А вот они, наши два малыша! Того, что слева, зовут Юаньюань, что значит «Хорошенький», а того, что справа, – Фанфан, что значит «Примерный». Эту самку северо-восточного тигра зовут Канкан, что значит «Радостная», она им мама, а этот лев из Конго – их папа, вот фото на память, когда они только родились на свет… Есть у меня целый фотоальбом этих зверушек… И надеюсь, что ты его прилежно отсмотришь не один раз, а раза три. На том фото, которое ты могла видеть в городской газете, им уже по месяцу… А вот тут видна поразительная перемена: их шерсть вдруг приобрела ослепительный глянец, ушли прежняя кроткость и послушание, теперь у них в глазах читается дерзость и непокорность, под стать их новому бравому облику достойных хищников… Хочешь узнать причину такой перемены? А начало всему положила та сделка, которую мы с тобой заключили. Твои отходы сделали свое дело! В железной клетке вырастил я настоящих хищников, и за это премного благодарны мы тебе. Мы с тобой теперь неразрывно связаны, неужто ты не уразумела, кто я? В самом деле еще не признала меня? Так погляди на более поздние снимки! У них во взгляде читается властность, от одного фото трепещешь! Человеческие детишки больше не решаются подолгу задерживаться подле вольера. Перед таким хищниками люди проявляют бесхребетность и малодушие. И все это – от тех самых трех пакетов отходов, которые мы от тебя получили! Три пакета жира, три сумы белого золота…

Косметолог ощущает, как косо глядят на нее в две пары глаз эти чудовища. Тигриная голова при львином теле. Львиная голова при тигрином теле. Все точно так, как было во сне, снова дает знать о себе рок. Только в прошлый раз история будто повторилась, а на этот раз ощущается предчувствие будущего. Трясущиеся от ужаса руки закрывают фотоальбом. Вовеки не захочешь ты снова полистать эту книжицу.

Так кто ты все же?

Любящий тебя враг. И ненавидящий тебя друг.

Косметолог, оглядев мельком вроде как чистый пол, с тяжелым всхлипом говорит:

– Если ты хочешь, чтобы я легла, то не откажу.

Смотрителя хищников эти слова, кажись, тронули, он говорит:

– Никогда в этой жизни я больше не буду заниматься любовью с самками человека. От того у моих хищников гастроэнтеропатия случится!

– Боишься, что в лицо нассу? – злобно усмехается косметолог.

– Так у меня уже есть фото тебя, ссущей в лицо мужику. – Смотритель хищников подбородком тыкает в желтушный фотоальбом и с сожалением добавляет: – Обидно, что тогда еще цветной пленки не было.

– Понятно.

– Можешь забрать его с собой, считай, что подарок от моего сынка тебе.

Косметолог прижимает к себе шелковую обложку фотоальбома, и на лице у нее постепенно проявляется улыбка.

Злодей уже спустил с тигрицы шкуру. Если бы ему все равно было, пострадают ли кожа на макушке тигра и тигриный хвост, то он давным-давно бы все уже сделал. Мы провожаем его взглядом, видим, как он под ношей тигриной шкуры кажется неуклюжей черной тенью, растворяющейся в облачном скоплении кустарников.

Глубокая ночь. Во второй раз заходится криком петух по соседству.