Зачистив жир с лица и шеи вице-мэра Вана, косметолог размяла поясницу, прохладным, полным неисчислимых переживаний взглядом окинула разодранное в клочья лицо бывшего любовника, затем, руководствуясь заглубленным в недра пупком вице-мэра Вана в качестве осевой линии, центральной точки, сделала большой надрез где-то в полметра длиной. Ни капли крови не пролилось, даже намека на запах крови не появилось, из-под лезвия показался с резвым шмяком сверкающий белизной жир. В животе вице-мэра Вана будто расцвел целый букет белых хризантем.

Удивляет, сколько жира может скопиться в брюхе у человека, и вместе с ней дивимся тому и мы.

Ты вырываешь оттуда жир. В серебристо-белом свете ламп жир вице-мэра Вана приобретает нежный светло-голубой оттенок. Жир теплый, не твердый и не мягкий, приятный на ощупь, пластичный – из него можно много чего слепить. Ты ловко скатываешь кусочек жира в свечку. Кусок за кусочком отслаиваешь жир от внутренностей вице-мэра Вана и запихиваешь его в черный пластиковый пакет под столом. Когда вместе с отдираемым жиром высовываются синеватые потроха, у косметолога самой в животе начинает мутить. Она разворачивается и отходит к окну, раздвигает шторы, с ноющим сердцем вглядывается в речную синеву, которая кажется в мерцании фонарей и луны сказочным потоком, колышутся неровные кроны белых тополей, на играющих багрянцем краях облаков ты словно слышишь отзвуки журчащей воды.

Ты очень боишься, что ненароком порвала ему потроха, а последствий с надорванными потрохами не оберешься. Шестой дядя при зачистке свинки смело сдирал под водой жир с ее потрохов, и ни разу ты не видела, чтобы он порвал свинке потроха, а это значит, что стенки кишечника крепкие и упругие, с ними можно не осторожничать. Когда жир отходит от потрохов, она ощущает удовлетворение, будто разом сбросила с себя обузу, и этот звучный вжух-вжух отдираемого жира также доставляет тебе удовольствие. Стоит посетовать на обремененного лишним весом при жизни вице-мэра Вана и порадоваться за освобождающегося от этого бремени в смерти вице-мэра Вана.

Смотритель хищников каждую субботу принимает на лужайке в парке отходы, преподнося в ответ косметологу или говядину, или свинину, или замороженного кролика, или куриные потроха. В тот вечер он вдруг принес ей мешок свиных кишок. Отвратный черт запустил лапу во все тайны жизни косметолога, ему даже известно, что у нее муж страдает выпадением прямой кишки. Пакеты, в которые она упаковывает отходы, – черные пластиковые пакеты – дар смотрителю.

Она выдрала подчистую весь жир из живота вице-мэра Вана да так устала, что еле дышит. Простукивая себе поясницу, она замечает лежащие под столом бок о бок три пластиковых пакета. Каждый вмещает в себя семь с половиной кило жира, а значит, вице-мэру Вану полегчало на двадцать два с половиной кило. Беспокоится она: как это она будет в субботу днем тащить эти тяжелые пакеты к месту встречи?

Косметолог по выверенной технологии воспроизводит лицо вице-мэра Вана. На руках и животе кожа у него слишком деликатная и белая, если ее просто так уложишь на лицо, то сразу будет заметен контраст с имеющейся кожей, и возникнет никому не нужное недоумение. Впрочем, для косметолога высшей категории, давно отточившей свое мастерство, не бывает неразрешимых трудностей. Масляными красками она придает лицу вице-мэра Вана единый оттенок. Все равно тело покроют шерстяной суньятсеновкой, так что косметолог толстой иглой наспех сшивает крупный разрез на животе у вице-мэра Вана, никакой идиот же не станет сдирать с покойника одежду, чтобы поглядеть, что у него с кожей на брюхе.

Утром следующего дня лежащий ровно посередине зала прощания вице-мэр Ван в лице худощав, в животе гладок, в осанке прям. Крепко закрытыми держатся его глаза, напряжены его губы, решителен он и солиден. Тело его по кругу украшают десяток с лишним незатейливых и неброских букетов из белых лотосов. Подступающиеся проститься с трупом начальники горкома и городского правительства, родные и прижизненно близкие покойника, вдыхая утонченный легкий аромат белых лотосов, проходят медленным шагом мимо ложа. Каждый подходящий заглядывает внутрь наискосок, и у всех по лицу разливается горе. Все эти детали операторы телевидения и корреспонденты городской газеты перемещают на экраны и бумагу.

У горожан восхищение превалирует над скорбью. С телевизионных экранов мы видим лежащего на ложе покойника, крепкого телом вице-мэра в самом расцвете лет и сил. Диктор сообщает нам: вице-мэр Ван и за секунду до кончины продолжал работать.

Если бы не твои усилия…

Негодование превалировало бы у горожан над скорбью. И с телевизионных экранов увидели бы мы на ложе покойника вице-мэра с тучными щеками, толстым загривком и огромным пузом. А диктор все так же сообщил бы нам: вице-мэр Ван и за секунду до кончины продолжал работать.

И никто не поверил бы словам диктора. Мы можем простить толстое брюхо вышедшему на пенсию рабочему, но не можем простить толстое брюхо вице-мэру, хотя это и несправедливо.

Косметологу высшей категории подняли зарплату до следующей категории.

Много лет назад, после того как твою руку сжал лейтенант, партком похоронного бюро принял тебя в члены партии.

Живые карабкаются вверх по трупам покойников.

Ты его одела как подобает.

Ты крепко связала черные пластиковые пакеты, куда сложила вырванный у него из живота обильный жир, достала из ящика рабочего стола пломбировочное устройство и установила свинцовые пломбы поверх узла пакетов.

Задача выполнена, и на сердце весело. Косметолог откидывается на спинку стула, бросает взгляд на лежащего на операционном столе мертвеца, чтобы полюбоваться делом своих рук, и вмиг все веселье улетучивается. Он почти точно такой же, каким был двадцать с чем-то лет назад, тогда, когда мне только исполнилось двадцать лет…

… Интересно, выпячивается ли теперь и у лейтенанта толстое брюхо? Крепко держал он меня тогда за руку у кафедры. На следующей день в городской газете обнародовали снимок нашего рукопожатия, а на шестой день после прощания журналист преподнес мне фотографию в рамке. Журналист, лукаво подмигнув, заявил, что фотография получилась великолепная, лучшая работа за всю его жизнь, почти что свадебный портрет… Его и ее брачный фотопортрет прежде стоял у меня на рабочем столе, это ее матушка принесла нам фото в похоронное бюро, чтобы нам было по чему восстанавливать лицо героини. Матушка уверяла, что лучшая улыбка у дочери вышла именно на свадебном фото… Я залилась краской.

Журналист – мужчина средних лет, ему сорок с хвостиком, глазки у него мелкие, и этим с лихвой объясняется его лукавое выражение; он стоял в цветущем гранатом дворике дома номер тринадцать по переулку Золотых рыбок, в левой руке сжимал опросный лист, в правой держал автоматическую ручку марки «Эрудит» и все допытывался у тебя:

– Ну расскажи, почему тебе нравится работа в «Прекрасном мире»? Говори!

Тебе нечего было сказать, ты ощущала только кисловато-сладкий аромат цветов граната – Хотя все утверждают, что у цветов граната вовсе нет запаха – Я жадно вдыхала кисловато-сладкий аромат цветов граната.

Журналист грубовато чиркающим «Эрудитом» вывел несколько строчек у себя в блокноте и спросил:

– Считаешь ли ты, что грандиозная социалистическая революция и громадный проект построения социализма напоминает цветущий огнем цветок граната, что революционная работа напоминает цветы граната?

– Цветы граната? – Все ее помыслы наполнены цветами граната, все ее ощущения растворяются в цвете и запахе цветов граната. Как сомнамбула, она повторяла: – Цветы граната?

Журналист лихорадочно шкрябал у себя на листе.

Он снова поинтересовался с нажимом:

– Насколько мне известно, у тебя есть дядя, который служит замначальника управления труда нашего города, так? Говорят, что он тебе предлагал сменить работу, а ты отказалась…

Дядя тоже тонет в цвете и все более плотном аромате цветка граната.

…

На седьмой день городская газета опубликовала на целую полосу интервью под заголовком «Прекрасный цветок граната».

В «Прекрасном цветке граната» журналист газеты назвал тебя распустившимся посреди похоронного бюро огненно-красным цветком граната, огненно-красный цветок граната – символ революции, это цвет коммунистического духа. Он расхваливал тебя и попутно расхваливал еще замначальника управления по делам труда – твоего бескорыстного дядюшку; он расхваливал тебя за то, как ты привела в порядок женщину-героиню, и заодно расхваливал еще везде выступающего с лекциями геройского мужа – он расхваливал то, что живые не забывают возносить хвалу мертвым; он расписывал, что в смерти нельзя забывать сеять любовь – он сунул цветок граната прямо в грудь лейтенанту.

На восьмой день в «Прекрасный мир» явился замначальника управления Ван.

Секретарь парткома заявил:

– Товарищ Ли Юйчань, дядя к тебе пришел.

Мнимый дядя сидел на диване в кабинете секретаря, попыхивая трубкой под стать Сталину. Дядя слегка-слегка располнел, на руках проступили белые складки.

Хлопая тебя по плечу, он заявил:

– Юйчань, потрудилась на славу! Иметь такую хорошую племянницу – честь для дядюшки…

Секретарь парткома объявил:

– Товарищ Юйчань с приходом к нам в бюро прилежно изучала труды Мао Цзэдуна, активно добивалась прогресса по всем направлениям, усердно осваивала профессию, она достойна сравнения с Лэй Фэном…[62]

Дядя замечает секретарю парткома:

– К молодежи надо предъявлять высокие требования, в особенности в области идеологии, нельзя допускать послаблений…

Ты торжественно говоришь мне:

– Юйчань, ты добилась определенных успехов, и дядя надеется, что ты будешь помнить наставление председателя Мао: «Смирение позволяет человеку двигаться вперед, заносчивость отбрасывает человека назад».

В лице его не наблюдалось ни малейшей наигранности, казалось невозможным, чтобы он был тебе не дядей. А у тебя перед глазами колыхалась сцена того, как беспорядочно проглядывали между пальцами его огромных черных рук мамины соски цвета красной вишни… Это может быть только сон, несовершеннолетние девчушки же любят придумывать себе всякие диковинки… Вдруг между ног припомнилось ощущение его присутствия… Поучать он меня вздумал… Это может быть только обман чувств, ведь любящие придумывать себе всякие диковинки девчушки склонны к обманчивым чувствам… Ты через силу, но очень ровненько чиркаешь скальпелем по разбухшему передутым мячом животу вице-мэра Вана, светло-синие, извилистые комки жира без удержу рвутся наружу, напоминая распустившиеся хризантемы, это просто величественно располневшие хризантемы знаменитого сорта… Дядя тревожится по поводу твоего брака… Перед ликом такой славной хризантемы ты слегка робеешь… Ощущение меж ног приливает к сердцу… Мнимый дядюшка заделался мне сватом, вынуждает восполнить оставшийся после женщины-героини пробел.

Косметолог высшей категории сидит на залитой лунным светом лужайке в тяжелых раздумьях. Давно уже дохромал до ограды смотритель хищников, пропал изогнутый горб, как и его трепещущая большая тень, воют дикие звери в парке, скользят свиные кишки в черных пластиковых пакетах. Сияет чистая луна – вечно сияет чистая луна – озаряет все под Небесами, отбеливая косметолога с головы до ног, придавая ей некоторое сходство с трепыхавшимся в известковом твориле учителем Фан Фугуем.

Тот журналист, который написал про «прекрасный цветок граната», удостоился поощрения от отдела пропаганды и агитации при горкоме, его произвели в замначальника журналистского бюро. И решился он не давать себе ни минуты передышки, решил он наковырять себе золота с Ли Юйчань.

Сидишь ты на прохладной лужайке и думаешь: а ведь тот журналист как муха вцепился в меня… С того момента, как я попала в похоронное бюро, стала я привлекать к себе мух, мама так говорила… Чжан Чицю, бездельник, утверждает, что от меня несет трупами… Неужто во время ухаживаний в те годы он ни разу не ощутил, что я смержу мертвечиной…

Идущие ночным патрулем полицейские обращают внимание на расположившуюся на лужайке даму в черном.

В тот день ты приведением сидела на лужайке в черном ципао[63].

Полицейские полагают: это женщина наподобие Анны Карениной (по городскому телевидению как раз показывали сериал по роману Толстого[64]), Анна в черном платье кинулась под колеса поезда; а дама в черном ципао вполне себе может кинуться в реку.

Замначальника журналистского бюро учуял запах любви… Мне во сне привиделось, будто ты бросаешься на дуло неприятельского ствола… Это ты говоришь лейтенанту, что мне каждую ночь во сне кажется, словно ты бросаешься на дуло неприятельского ствола, все твое тело воспламеняется, горит одежда, горят волосы, горит кожа и мясо под ней, по всему телу резвятся желтые язычки пламени… Лейтенант молча сидит, уподобившись статуе героя… Я тебе не нравлюсь? Это она трусливо спрашивает. От стыда у тебя спирает дыхание… Этого же хотел дядя… У меня никаких мыслей на этот счет нет… В глазах лейтенанта проявляются растерянность и печаль, он говорит: завтра решу, хорошо?

Вечерний ветер треплет волосы красавицы-косметолога Ли Юйчань, отчего ей кажется, что волоски у нее дрожат по всему телу. В дверях дома номер тринадцать по переулку Золотых рыбок появляется с широкой улыбкой на губах замначальника журналистского бюро, крепко-накрепко хватает он тебя за руку и взволнованно говорит:

– Поздравляю тебя, от всей души поздравляю… Я уже наметил название следующей статьи: «Огненно-красная любовь». – Журналист потрясает стопочкой черновых заметок и заявляет: – Давай я тебе зачитаю несколько отрывков… Нет, лучше уж я тебе перескажу всю статью… Ваша с лейтенантом любовь отражает новые веяния нашей новой эпохи… Ты выбрала похоронное бюро как место работы, это хорошо, по-коммунистически… А он выбрал тебя… Ты ему жена… Героиня… Теперь все в порядке, благодаря ее жертве сошлись вы, революционная парочка… Вот так драма, вот так красота…

Ты обходишь замначальника журналистского бюро и молча проходишь в дом номер тринадцать по переулку Золотых рыбок. Замначальника журналистского бюро остается один стоять за воротами с разливающимся в сердце ужасом.

Два молодых и миловидных ночных патрульных перепрыгивают через выкрашенный белым низенький чугунный заборчик, встают на лужайке под лунным светом. Говорит лейтенант: – Товарищ Юйчань, я согласен с тобой обручиться.

– Девушка, что Вы тут расселись? – спрашивает полицейский.

Обуреваемая счастьем, ты ощущаешь, как холодеет все твое тело от макушки до ступней. Перед лейтенантом ты становишься стыдливее и тревожнее подлинной девственницы. И та девчушка, с которой замначальника управления Ван бешено занимался любовью, становится слоем кожи, отбросив который возносится новым древом свежая Юйчань. Он обнимает тебя, и ты льешь слезы.

– Девушка, Вы плачете? – Слезинки у тебя на лице трогательно переливаются в чистом сиянии луны. – Думаете в реку броситься?

Молодые полицейские осторожно придерживают готовую, согласно ими же придуманной истории, вот-вот кинуться в реку девицу.

– Не везет в любви?

– А у нас обоих вообще любви не было!

Усики у них над губами еще не успели уплотниться. Косметолог замечает у обоих юношей то специфическое, естественное, но неповторимо зловредное выражение лица, которое возникает у выбывших на пробном едином государственном экзамене учеников средней школы № 8.

Не издавая ни звука, она тихо сидит, ожидая, как дальше развернется ситуация. Лейтенант какое-то время бродит, словно принимает решение; двое молодых полицейских подхватывают тебя за руку каждый и поднимают на ноги. Когда он внезапно хлопает тебя по телу, ты вертишь головой туда-сюда, избегая его рта, в тот же момент подает голос твоя толстая кишка: «Хи… Хи… Хи…» Звучит точь-в-точь как холодная усмешка знающего человека, точь-в-точь как выпускающий пар клапан. Чем больше ты сопротивляешься, тем яростнее действует он. Лейтенант одним движением из арсенала приемов по захвату пленных пехотинцев-разведчиков[65] отбрасывает тебя на свою кровать. Движение это обыватели называют «Большой маховик», официально же оно величается «Потянул-упал», выполняется оно следующим образом: обеими руками сожми запястья противнику, со всей силы притяни его к груди, затем резко сядь на корточки, опустись попой и спиной на землю, утягивая обеими руками за собой оппонента, по инерции тело противника опустится на твое, а ты упрись обеими ногами в низ живота оппонента и, применяя одновременно и руки, и ноги, забрось противника за себя. Движение это надо выполнять одним махом, сработает оно, только если действуешь быстро. В отношении женщины, опьяненной до головокружения дурманом любви, это движение можно выполнять и одним махом, и двумя махами, результат один: твое тело вертится в воздухе на сто восемьдесят градусов, и когда ты приходишь в себя, ты уже лежишь на месте жены-героини. На шелковом одеяле еще сохранились остатки запаха мученицы… Барышня, ну что же вы вздумали прыгать в реку? Жизнь же сладкая как мед… Припали к тебе по обе щеки рты пушистых дитятей. Поднимаешь ты левую руку и даешь ею пощечину полицейскому справа; поднимаешь ты правую руку и даешь ею пощечину полицейскому слева (бьешь ты очень мягко, притворно гневно, удары получаются шуточными процентов на восемьдесят пять). Болваны! Ослепли что ли, правоохранители права же и нарушают, что ж вы вздумали к матушке-наставнице, жене вашего учителя приставать!?

Юные полицейские прикрывают рты, на которых расплываются глупые улыбки.

– Матушка, мы вас сразу и узнали!

– Матушка, мы боялись, что вы кинетесь в реку!

– Матерям вашим чушь эту несите! – откликается косметолог. – Я прыгала в реки, когда вас еще на свете не было!

– Матушка-наставница, Вам бы домой вернуться, а то вдруг Вас какая-нибудь шпана здесь застанет, с такими шутки плохи.

– Матушка-наставница хочет здесь насладиться чуток прохладой.

И оба юных полицейских, насвистывая, отбывают дальше на патрулирование.

Струились в два ручья слезы. Лежа на ватном одеяле павшей героиней, ты неожиданно заплакала. В тот момент лейтенанту достаточно было легонько погладить тебя, и ты точно бешеная сука кинулась бы в его объятия, целовала бы его, кусала бы его, показала бы полный набор навыков, которыми овладела с замначальника управления Ваном. Однако…

В увешанном погонами и медалями кителе, при портупее на талии, с голыми ногами и в кожаных ботинках с квадратными носами встал он у постели, точно мечом скользнул взглядом по твоему животу. И ты услышала, как он сказал:

– Ты не девственница!

Он согнулся, чтобы подтянуть брюки, и ты снова услышала, как он сказал:

– Нет, ты определенно не девственница!

Встал он перед тобой при полном параде и приказал тебе одеваться.

Помогая тебе с одеждой, он заявил:

– Я сохраню твою тайну, но есть одно условие. Скажи дяде и секретарю рабочей ячейки, что ты меня не любишь.