Припоминая, как ты много лет назад впервые взялась за скальпель, чтобы приступить к самостоятельной работе, и встретилась лицом к лицу со зверской мордой покойницы, у тебя обмякают обе ноги, ноют руки и шея, а легкий, как пух, скальпель кажется таким же тяжелым, как святая гора Тайшань[54]. Это была героиня наподобие Сян Сюли, только работала она не на фармацевтической, а на прядильной фабрике. На городском предприятии случился пожар, и женщина пала смертью храбрых во имя спасения госимущества[55]. Муж ее был лейтенантом, и пока ты столбом стояла у операционного стола, он поездом летел на встречу к своей героине.

Лежала сгоревшая заживо прядильщица на операционном столе, а у тебя на письменном столе лежала их с мужем свадебная фотография, на лице державшей у груди свежие цветы прекрасной невесты застыла легкая улыбка счастья, подле нее стоял не менее счастливый лейтенант, боец освободительной армии, и у него на лице была та же легкая улыбка; с улыбками взирали эти двое, для которых весна только начиналась, на превратившуюся в обугленного беса прядильщицу – Никому не под силу сказать, какую внешность обретешь в следующую минуту – В тот момент у тебя зародилось чувство нежной жалости к лейтенанту из НОАК, и ты позабыла о страхе и напряжении, в сердце у тебя вспыхнуло гнусное пламя отмщения. Словно этот бравый лейтенант прежде был твоим любовником и изменил тебе, приняв в объятия эту прядильщицу. Урча, ты заявляла смотрителю хищников: тоска в человеке рождается, только когда он видит красоту в смерти, от безобразия в смерти человека осеняет жизнерадостность. Я должна сделать так, чтобы она была краше, чем при жизни, однако красота эта – подделка.

Ты счистила полопавшуюся кожу и запеченное мясо с лица героини – При всей многослойности маски, которой ты прикрылась, аппетитный мясной запах героини все равно пробился через марлю и проник тебе в нос так, что желудок и кишки начали клокотать – Было что-то в этом звуке схожее с воркованием двух устроивших случку домашних голубей. Слой за слоем, каплю за каплей наносила ты краску из благовонного масла, фасолевой муки, гипсового порошка и консерванта на лицо героини, затем уложила единым слоем содранную с зада трупа тщательно обработанную прекрасную кожу. Потом высадила ресницы, подвела брови, выкрасила губы, наложила белила… И снова зацвела буйным цветом среди свежих цветов павшая героиня, прекрасное как во сне лицо вознеслось над морем цветов…

Ты равнодушно сказала лейтенанту из Народно-освободительной армии: «Очень красива была ваша супруга, как жаль, что она скончалась! Второй такой красавицы во всем мире не сыщешь, как жалко, что она погибла!»

Лейтенант всхлипнул, пустил пену изо рта и повалился без чувств на землю.

… Как уже упоминалось ранее, в самый мрачный, самый холодный предрассветный час стучат в дверь дома учителя физики, свешиваются с края кровати ноги корифея-косметолога, словно задурманенные и зачарованные ритмичным стуком в дверь. А стук все продолжается…

Под его аккомпанемент ты щелк-щелк припоминаешь былую славу… Когда ты в первый раз взяла скальпель и вонзила его в пускай мертвую, но все еще человеческую плоть, чувства у тебя воспламенились, лицо покраснело от прилившей крови, слюна обильно разлилась во рту. Теперь же, за исключением особых случаев (например, препарирования останков любовника), ты, берясь за нож, ощущаешь себя нависшим над разделочным столом мясником. Сколь пронзительно не визжала бы свинка, в мяснике от того ничего не шевельнется, мясник привычными движениями по отработанной процедуре бесчувственно, холодно, ловко, точно задирает дубинку, бьет ею ровнехонько по хрящу за ухом у свинки, один геройский удар, один хлопок, и тело свинки вытягивается, все четыре ноги распрямляются, кожа трепещет… Мясник подхватывает стальной нож длиной в полметра, рубит свинке глотку, острое лезвие прознает сердце… Свиная кровь, такая красная, что отливает зеленью, льется в глиняный таз и застывает за пять минут… Мясник лишает свинку головы, обрубает свинке четыре копытца… Затем берется за ножик, по форме напоминающий ухо быка, и делает единый надрез ровнехонько посередине брюшка свинки… Мясник звучно сдирает со свинки шкурку, начиная от животика и прямо до спинки… Мясник подвешивает трупик свинки, вспарывает его от груди до живота, пригоршнями вынимает оттуда сердце, печень, легкие, кишки – все пять плотных и шесть полых органов, которыми наделены живые существа… Мясник подхватывает шланг и моет лишившуюся головы, ног, внутренностей и тем более души свинину… У подставки в ожидании приседает собачка, мясник отрубает гениталии свинки и кидает их собачке… Мясник соскабливает мясо свинки с костей… В целом, задача выполнена… И в течение всех этих процедур мясник не испытывает к свинке ни капли жалости. Мясник может спокойно рассуждать с подошедшим зевакой на тему рыночной конъюнктуры и идеологической нравственности, продолжая точно, безошибочно выполнять свое дело… В детстве ты как-то за городом понаблюдала от начала до конца процесс закалывания свинки. От того случая у тебя остались глубокие впечатления, которые ты пронесла через всю жизнь, даже сейчас ты регулярно вспоминаешь об этом. Поедая свинину, ты непостижимым образом воображаешь себе мордочку свинки. Вкус у всякой свинины в общем-то одинаковый, а вот мордочка у каждой свиньи своя, особая. Аналогично: мертвые все пахнут одинаково, а вот выражение лица и ценность у каждого мертвого свои, особые… Тот мясник был приземистым старичком с красной физиономией и лысой башкой. Ноги у него были вывернуты наружу, а пальцы ног завернуты внутрь. Руки у него были длинные, крепкие – настоящее буйство, изобилие жизни. Мясник – твой шестой дядя. Мясник – шестой двоюродный брат восковой красавицы со стороны отца[56].

Шестой дядя видел в свинке груду собранных воедино по определенным правилам мяса, костей и кожи, и после многих лет убоя свинок в глазах шестого дяди никакая свинка уже не была живой (об этом ощущении читайте у Чжуан-цзы в «Питании хозяина жизни» историю, как повар разделывает бычью тушу[57]). Аналогично: я вижу в мертвых испортившиеся предметы, моя задача – отремонтировать их внешнюю сторону (ремонтировать внутренности – это уже дело терапевта); и после многих лет наведения красоты покойникам в моих глазах уже не бывает идеальных людей, если бы у меня была возможность, то я из любого урода сделала бы милого сударя (это умозаключение – скрытый намек на то, что она через десять лет заделается мастером-косметологом уже для живых людей)!

Первая независимая операция стала большим успехом, людская молва есть батог, который неустанно настигает и добивает успешного человека – Чем сильнее тебя превозносят до небес, тем сильнее тебя забивают до смерти. Так что слава – медленнодействующий яд, который убивает человека, а лучшее средство избавиться от ненавистного человека заключается в простом: надо всеми силами восхвалять его! Снова звучит в мыслях косметолога мелодия, которую напевал смотритель хищников. Как только пресса и радио начали превозносить сгоревшую живьем ради спасения веретена прядильщицу, все хоть как-то родством и дружбой связанные с «положившей жизнь ради госимущества женщиной-героиней» стали предметом неустанного внимания СМИ. И первым на примете, разумеется, оказался лейтенант Народно-освободительной армии.

Материал, в котором лейтенант вспоминал о милой покойной супруге, был усладой для глаз и ушей всех без исключения горожан. Безутешный супруг с особым смаком рассказывал всякому о великом горе. При первом свидании на берегу реки она сказала мне, когда возникает угроза интересам партии и народа, мы обязаны встречать ее с тем же настроем, как у поборницы коммунизма Цзян Сюэцинь, не давая ни лицу меняться в цвете, ни сердцу биться быстрее…[58] В первую брачную ночь она вместе со мной плечом к плечу до самого рассвета изучала славный труд председателя Мао Цзэдуна «Служение народу»[59], еще она меня заставила выучить наизусть «Памяти Бетьюна»[60], и если я хоть слово забывал, то не пускала меня в постель… Она многократно возвращала владельцам найденные ценные вещи… И еще дважды прыгала в реку спасать упавших ребятишек…

Муж героини врать не будет, он железными фактами доказывал горожанам непреложную истину: герои – с самого начала герои.

Впоследствии муж героини и сам стал героем, носил он безупречно выглаженную военную форму и начищенные до угольного блеска кожаные ботинки; на руках у него были белые перчатки с синим отливом. Он колесил по университетам, заводам, учреждениям, детским садам, докладывая всем о геройских поступках жены. И героиня изо дня в день становилась в рассказах все более идеальной. И вот так все сложилось, что стыд и срам той рабочей ячейке, которая еще не пригласила к себе мужа героини. Однако в действительности никакой человек не понуждал никакую организацию или предприятие приглашать с выступлением мужа павшей героини.

Стоя в зале «Прекрасного мира», муж-герой вещал на все похоронное бюро. Ему уже не требовалось, чтобы мозг контролировал, что утверждает рот; приучившийся толкать речи рот сам, по инерции, говорит то, что следует говорить. В моменты, когда должны литься слезы, глаза сами по памяти начинают их проливать. А когда необходимо всхлипнуть, глотка естественным образом начинает сжиматься.

Людям же как-никак хочется преклоняться перед героями, без героев государство и не государство вовсе, без героев, которыми можно было бы восхищаться, человек и не человек совсем. Все дамы из похоронного бюро, за исключением Ли Юйчань, почтительными взглядами провожали мужа героини. Перед глазами Ли Юйчань же лежала непреодолимым роком дочерна зажаренная бушующим пламенем героиня. В зале парил аромат запеченного на огне трупа. Запах этот был слишком резкий, от него голова кружилась, в ушах звенело, а живот переполняли газы. Пока остальные бабы роняли слезы в грезах о том, как они восполнят образовавшийся рядом с героем пробел, влезут на спальное место павшей героини, ухватят чуток геройского духа от плоти, которую прежде тискала героиня, ты написала и передала ему записочку. В ней значилось: «Настоящие герои дают огню кожу себе обжечь и мясо себе подпалить, лежащую в объятиях цветов героиню я из маслянистой грязи заново смастерила!»

Геройский муж принял записочку, прочитал ее, еще более алым огнем засияло его лицо, и по разнарядке головы рот его заявил:

– Амэй[61] перед смертью много раз мне говорила: в революционном деле нет верхов и низов, нет благородства и низости, вся работа, которую мы делаем,– служение народу. И я хотел бы здесь от лица принесшей себя в жертву во славу коммунизма Амэй объявить глубочайшее почтение всем сотрудникам похоронного бюро (воодушевленные аплодисменты)! В особенности мастеру, которая вернула Амэй подлинную красоту (бурные аплодисменты)!

Под бам-бам-бам в дверь ты вспоминаешь: секретарь парткома похоронного бюро вытащил тебя к трибуне и представил мужу героини. Аплодисменты в зале поредели; когда молодой, осанистый, излучающий всем телом геройский дух лейтенант Народно-освободительной армии плотно обхватил твою ладонь и направил на тебя взгляд полных нежности, черных как плоды каштана глаз, ты наэлектризовалась всем телом, ощутив небывалое волнение и необычное смущение. Вмиг как дым развеялись остро зудевшие в тебе по отношению к этому человеку зависть и ненависть, словно никогда и не зарождались у тебя в душе эти нездоровые чувства, не ты писала ту записочку и не ты с гнусными мыслями в уме ваяла голову красавицы.

Долго ты хранила у себя ту фотографию: лейтенант крепко держит обе руки девушки-красавицы. Свежий трупно-цветочный муляж за трибуной тоже попал в кадр. Ты смущенно опустила головку, подобно наполовину раскрывшемуся цветку граната.

Сражаясь друг с другом за лучший снимок, журналисты с разных ракурсов, с разной высоты, на разные фотоаппараты, в разных позах фотографировали сцену рукопожатия девушки-косметолога и лейтенанта Народно-освободительной армии. Искрились с петардным паф-паф-паф магниевые лампы. И горько тебе на душе от памяти об этом вечном мгновении: как только камеры журналистов нацелились на тебя, рукоплескания в зале сразу же завяли. А ты ощутила вонзающиеся жалом скорпиона тебе в спину бесчисленные взгляды. Самое колкое, самое едкое жало – женский взгляд.

На следующий день в городской газете торжественно обнародовали крупное фото твоего рукопожатия с лейтенантом, дополненное проникновенно и талантливо написанным пояснительным текстом.

Слава разом свалилась тебе на голову, а дамы-коллеги из похоронного бюро мигом возненавидели тебя донельзя.

В тот момент, когда мрачный, морозный предрассветный миг вот-вот кончится, стук в дверь становится особенно нетерпеливым и после того, как сбился ритм, превращается в откровенный шум, одновременно кипящим потоком заливают скромное жилище рев хищников из народного парка, крик петуха на окрестном крестьянском подворье, сонный скрип зубов восковой красавицы. Заедает цепочку воспоминаний, лейтенант вероломно покидает комнату и исчезает во тьме. Чжан Чицю, круглый дурак, числящийся учителем физики в средней школе № 8, выходит из уборной. Под нос он бормочет: «Сегодня же понедельник, как это снова понедельник?»

– Кто в дверь стучится? – спрашивает у мужа косметолог, накидывая одежду.

– А кто-то стучится? – интересуется в свою очередь Чжан Чицю.

– Неужто ты не слышишь?

– Не слышу!

– Глухой!

Шаркая тапками, она прыгает ко входу, тянет на себя дверь, внутрь прорывается запах жженой извести вместе с клокочущим утренним туманом, а вслед за ними в твои объятия падает, словно явившийся с известием о кончине дражайшего родственника, белый как снег человек. Ты поддерживаешь его, зовешь Чжан Чицю, тут же ощущаешь, как жжет кожу приставшая к рукам известь, и сразу думаешь про творильную яму, что на стройплощадке. Эй, кто ты? Откуда ты такой взялся?

А гость, упав на колени, задирает усохшую голову, на белоснежном лице черными пятнами проступают глаза; проступает как сухая трава из тины бородка из трещины в извести; а дыру над бородкой мы принимаем за рот.

– Учитель Чжан… Сестрица Юйчань… Помогите мне что-то придумать…

– Небесный! Учитель Фан, а ты разве не умер?