Как-то вечером прошлой осенью смотритель хищников сидел с кислой миной на шатком, все время отзывавшемся скрип-скрипом под ним плетеным стулом. Сгорбленный мужчина лет за пятьдесят, с проседью в волосах, мутным взглядом. Ты даже подумала, как это так получилось, что сын, которому размозжило голову колесом машины, уродился таким красавцем, прямой противоположностью уродливого отца.
В тот момент учитель Чжан Чицю присматривал в аудитории выпускного класса за тем, как ученики занимались самоподготовкой; Дацю и Сяоцю, наевшись до отвала, забрались в свою нору повторять уроки; а восковая красавица лежала на койке, прислушиваясь к звукам, издаваемым жрущими плоть вшами и прогрызающими крышки котелков мышами. Она слышала и то, как дочь шушукалась о чем-то с каким-то мужчиной, говорили они какое-то время о ценах на свинину, чуть погодя – о бонусах и штрафах, наконец – о родившей двух тигрят самке тигра… Дочь была скрытой соперницей матери в любви. Ее накрыло цветом граната… Сквозь проем в занавеске она видела, как весело тряслись золотисто-желтые ножки… Скрежеща зубами, она дала ледяному свисту прорваться через щели между зубами.
– Каждая семья в печальном положении, – с глубоким состраданием заявила косметолог, – всем приходится нелегко! Но можно ли как-то по-иному? Не зря же гласит народная молва, что «когда небо разражается ветром и дождем, человеку остается сносить мучения и лишения».
Стоял прохладный поздний вечер, такой же, как накануне, подобно воде струился лунный свет, проливаясь в комнату и вынуждая тускнеть сияние ламп. Она растирала руки, вдруг преисполнившись снисходительного сочувствия к смотрителю хищников, потерявшему любимое дитя, к этим жалко-невесомым усикам, будто позаимствованным с мордочки креветки.
Смотритель хищников поднялся, с трудом вытащил веточку женьшеня. И сказал: – Наставник Ли, позвольте Вашему покорному слуге преподнести подарок, это дикорастущий женьшень с гор, пускай он послужит укреплению здоровья Вашей матушки.
Ты отказывалась с полминуты, встала, чтобы проводить его. Часть пути ты прошла с ним, молчали листья у дороги. Старик поднял лицо и с надеждой в голосе заявил:
– Наставник Ли, я бы хотел с Вами одно дело провернуть.
Вы медленно, словно вышедшая на прогулку пара старых любовников, шли вдоль зеленой железной ограды народного парка, переступая через скрещенные тени бирючинной изгороди. С горки хищников в глубине парка тонкими завитками доносился тошнотворный запах тигриного кала, а еще пронзительный скулеж несчастных изголодавшихся тигрят.
Ты обхватила себя руками, тебя бил озноб. Из мрака бессознательного выскочил нависший над бирючиновой рощицей и без остановки ревевший на тебя потрясающий ужас.
Смотритель хищников по-отцовски приобнял тебя и своей маленькой, напоминающей когтистую лапку мелкого зверька рукой пошуршал у тебя по плечу. От тела старика ты почуяла злодейский дух шакалов, волков, тигров и леопардов. В его глазах засиял свет, уподобились они двум ярким звездочкам на небосклоне.
Он нудно рассказывал тебе о новорожденных тигрятах, отчего малыши закувыркались стрекозами в море твоих мыслей. Говорил старик скорбным голосом, в котором ощущалась отцовская любовь. Сказал он:
– …Эти двое – лигры. Почему именно «лигры»? А потому что батенька их – старый самец льва, приехавший к нам из Африки… Союз льва и тигрицы – что брак ишака и кобылы, тяжко это дается, но не зря же говорят: «Упорным трудом и железный пест шлифуется в иглу…» Когда лев карабкается на тигрицу, посреди ясного неба громом звучит рев такой мощи, что листья сыплются… Маленькие паршивцы ничего не хотят кушать, подсовывал я им и говядину, и баранину, и замороженного кролика, и поджаренную курочку… Даже понюхать их отказываются… А давеча мне приснился сон… Сказали мне лигрята: «Дедушка, человечины мы хотим!..» И подумал я: каждый день приводишь ты в порядок мертвецов, и наверняка какие-нибудь отходы у тебя от того остаются… Жалко их выбрасывать впустую…
Его звездами блиставшие глаза уставились на тебя со всей добросердечностью, а твердые ручки-лапки ухватились за твои груди, и тебе показалось, что он собирался их обе прямо там оторвать и скормить отпрыскам папы-льва и мамы-тигрицы. Вот он подхватил ставшие бескровными вне тела сиськи и без промедления кинул их тоскующим без человечьей плоти малышам, а те, надрывая твои груди зубками, жадно заурчали в две пасти. Его добросердечное лицо складывается в добросердечную улыбку, точь-в-точь как у почтенного родителя, мягко, многоопытно ласкающего твои груди. Ты взвизгнула – Твой визг из-под вице-мэра Вана как-то испугал его до бледности, согнулся и встал он, словно воришка, застуканный за мелкой кражей, словно пес, позарившийся на кур, – Ты высвободила обе груди из-под жестких ласк, на три секунды отступила от него – Ты чувствовала себя опустошенной, устрашенной – Груди твои заслужили надругательства – Машинально ты снова выпрямилась.
– Нет, я не буду… – крикнула косметолог, – я не смею…
– Скажи, чего ты боишься? – Голос смотрителя хищников лился с заунывной настойчивостью трубы. – Услышав слово «человечина», ты сразу подумала о живых людях. Ты сама себя испугала. Мертвечины у тебя под рукой – что комьев глины у гончара-ремесленника, что свинины на столе у шеф-повара. Надо ее растирать и скручивать, надо ее ощипывать, ощупывать, обдирать и резать – или не твоя на то воля? Что остается от человека, когда он умирает? Скажи, что остается от человека, когда его уже нет? Большие начальники жертвуют свои тела на вскрытие в больницы – немного отходов ухватить не велика потеря; большие начальники при жизни даруют счастье народу и после смерти служат народу – ну что такое здесь чуток вторсырья? Лигры же – бесценные звери, народ радуется, когда из-под панды малыш выпадает, об этом громко кричат все газеты и все телевизоры, чтобы весь мир узнал. Чего такого будет с этими отходами?
– Совесть не позволяет…
– Вздор! Бессовестны люди, которые только и знают, что мусолят совесть грязными языками. Уморить голодом маленьких лигров будет ущербом государственного масштаба, к чему твоя совесть цветам Родины, красным пионерам в галстучках? – Смотритель хищников обхватил твои груди и с суровостью непогрешимого судьи, облеченного верховной властью, взывал к твоей совести. – Побереги свою совесть! Где она была, когда ты меня надула, смастерив из поролона, пробки, клея, кетгута и все тех же отходов муляж головы для тела сына? Совесть – взаимообман. Как и эта твоя грудь, она хочет, чтобы ее гладил и даже кусал мужик, а твоему мужу до нее и дела нет, и вот ты совестливо позабыла про нее, мучаешь себя, сдерживаешь естественное желание, и где же в этом совесть? Ты и я – люди, фабрикующие совесть: ты – с мертвыми людьми, я – с хищными зверями.
Он держал тебя в объятиях, и его щуплое, сгорбленное тело фонтанировало величавой силой, которую ни один человек в нем и представить бы не смог. Губы его уподобились искушенному разбойнику. От его лобызаний ты зависала между смертью и жизнью, слились воедино потоки соплей и слез, даже моча пролилась.
Он отпустил тебя, и ты без чувств рухнула на лужайку, подле белой таблички на дереве с надписью «Просим по газонам не ходить» (на табличке также было указано: «Нарушители будут штрафоваться»). Оказавшись на лужайке, ты вскинула голову, раздвинула ноги. Ты желала, чтобы он как дикий зверь кинулся на твое тело, зубами и ногтями изодрал твою одежду, беспощадно отымел тебя.
Смотритель хищников холодно усмехнулся, его зубы переливались в студеном свете осенней луны, уродливая рожа излучала огонь, то была искрящаяся на листе белой жемчужиной росинка в темную промозглую ночь.
Он так и остался стоять с холодной усмешкой, совершенно лишенный, по твоему разумению, желания изнасиловать тебя.
Ненормальное желание обернулось ненормальным гневом. Косметолог села, вцепилась в траву, зачерпнула грязи и кинула ему в лицо.
– Бес! Урод! Уродливый бес! – чихвостила она его на чем свет стоит.
Влажная от мочи юбка прилипала к ляжкам, ведомый запахом красный муравей пополз вверх по ноге.
– Ты понимаешь, что я хочу сделать? – Он сел на корточки перед тобой, глядя на тебя так, как кот глядит на мышку. – Знаешь, как дрыгаются привязанные к одной нитке два кузнечика?
Он тебя одним взглядом вывернул наизнанку. Протянул стальную лапку, приподнял подбородок (лапка такая обжигающе-горячая, что ты снова сходила под себя), запах лука у него изо рта клокочущим потоком ударил тебе в лицо, вышибив из тебя своею едкостью слезу. Он членораздельно, на общеупотребимом языке, четкости звучания которого позавидовали бы даже дикторы центрального радио, отдал тебе приказ[53]: – Запомни: впредь каждый вечер в субботу ты будешь приходить сюда и приносить мне все накопившиеся за неделю отходы!
Косметолог, продолжая ронять слезы, кивнула.
Смотритель хищников задрал голову, засмотрелся на лунный свет и небрежно бросил:
– Вы домой возвращайтесь, муж Ваш уже покинул аудиторию.
Он поднялся и отвернулся, собираясь уходить; ты малодушно кинула ему в спину:
– А ты-то что делать собираешься?
Не оборачиваясь, он ответил:
– Я помешался на мести! Но для тебя моя месть будет сладкой. Для тебя я – торгаш, который периодически будет из твоих отбросов получать отличный провиант, я еще принесу тебе реальную пользу.
Он спрыгнул с лужайки – И неуклюжее, и ловкое движение – Твердость и слабость, свирепость и нежность, вольность и вульгарность обрели единство в его теле – Бес это или ангел – Ты в замешательстве села на траве, ощущая жгучий позыв снова испустить мочу, и наблюдала за осторожно, урывками двигавшейся вдоль зеленой ограды под ясным лунным сиянием низенькой фигуркой, пока та не завернула за забор.
В глубокой ночи в глубине парка рычали тигры, ревели львы, выли волки, собрались в круг под луной зебры и, тоскуя по Африке и тряся размокшими поломанными копытцами ограду, вымещали на ней злобу за разлуку и заточение вдали от привычных водопоев и родных земель.
Ты нам поясняешь: в ту ночь у косметолога высшей категории случился кошмар. Проломили клетки твари из парка, выбежали на площадь, вломились в магазины, ворвались в кинотеатр… А возглавили хищную бригаду как раз те два уродца, получившиеся от спермы льва и яйцеклеток тигрицы, мелюзга, выкормленная на отходах из «Прекрасного мира»! Лигры выросли громадными, у одного из них было тело тигра и голова льва, а у другого тело льва и голова тигра, вооружены они были и неподатливой свирепостью тигров, и лютой безжалостностью львов. Повели они зверей загонять крупных и мелких горожан… Весь городок разом взбурлил… Косметолог рывком прыгнула на дерево, ухватилась за развилину… А хищники взяли и сели под деревом, зорким багряными взглядами пожирая ее попу… Сплошная тяжелая одышка… Сплошной хаотичный вой… Звери начали грызть дерево… Хрип-скрип-хрип-скрип… И вот дерево зашаталось…
Учитель физики разбудил трепыхавшегося во сне косметолога. Что с тобой, спросил он. Она стала приходить в себя, посидела какое-то время с залитым потом лицом и, не проронив ни слова, кое-как поднялась с кровати и пошла к крану умыться, а учитель физики удивленно крикнул:
– Мать твою, всю кровать обоссала!