Клара всегда говорила, что это ее первое воспоминание.

– Ты выдумываешь.

– Тебе было всего три года, Клара. Я сомневаюсь, что такое возможно.

Это и правда было странно. Следующее ее воспоминание относилось уже к школьному возрасту. Но могла ли она все выдумать, если в таких подробностях помнит свои ощущения?

Могла ли она сплести его на основе чужих рассказов – это составное воспоминание, подкормленное бесконечными семейными праздниками, когда они вместе разделывали индейку, отмечали свадьбы и обмывали ножки новорожденных? Семейное предание, обрывки которого носились в воздухе вместе со смехом, конфетти и прахом всякий раз, когда их семья собиралась вместе. Возможно ли, что картины, которые встают перед мысленным взором, – это плод ее воображения?

Она явственно видит ветви над головой. Они колышутся, как щупальца исполинского чудовища, титана, увешанного серебристыми елочными игрушками. Это чудовище преследовало ее в кошмарах все детство.

Она помнит холод. Боль в горле, в груди. Слабость, которую испытывала в последующие недели. Синяки на ногах, на руках, на ребрах.

Тепло рук, которые вытащили ее из воды. Вынесли на берег. Крики: «Фиби! Фиби! Фиби!» И как ее встряхивало на руках у тети, бегущей к дому.

Вспышки синих мигалок. Их она тоже помнит совершенно отчетливо.

Отблески света на лицах – как белесая вспышка камеры, запечатлевшей эти лица в ее памяти. Тетя Эми, закутанная в серебристое одеяло, отвечает на вопросы врачей скорой. Мама стоит с открытым ртом, прижимая к себе ее брата; папа хмурится и кусает губу. У бабуси щеки блестят от слез. Клара уверена, что помнит лица обоих дедушек, Иэна и дедуси: они то вспыхивают синим, то снова погружаются в темноту. Хотя, возможно, эту деталь она выдумала. Скорее всего, их лица она дорисовала по фотографиям.

Дорогу до больницы Клара не помнит, хотя это был единственный раз, когда ее возили на скорой. Зато помнит огни больницы. Яркий свет. Оранжевую шторку вокруг кровати. Как мама кричит на врача. Перед глазами все плывет. Обрывки образов. По рассказам родителей выходило, что они пробыли в больнице недолго. Убедились, что во время сердечно-легочной реанимации ей не сломали ребра, и сразу уехали.

– Нам так повезло. Нам так повезло.

Эту мантру, сопровождавшую все ее детство, мама повторяла особенно часто, когда речь заходила о том дне.

Но больше всего скепсиса у окружающих вызывают ее воспоминания о следующем утре. У брата особенно, но и у кузенов тоже.

– Выдумываешь.

– Тебе было три, Клара! Это невозможно.

– Ты помнишь, что она говорила? Я не помню даже, что было сегодня на завтрак!

Но она точно помнит, как тетя Рози и дядя Даниял, все еще в нарядной одежде, собирали в саду бокалы. Дедуся готовил на всех завтрак – сэндвичи с жареными яйцами и свежим белым хлебом, которые они ели на кухне стоя. Она помнит, как липли к полу босые ноги. Она ходила по кругу и слушала смешной звук, с которым голые пятки отлипают от плитки, когда бабуся в халате с подсолнухами и с красными опухшими глазами схватила ее в охапку и прижала к себе так крепко, что у Клары заболели синяки на ребрах. И хотя они были в доме, бабуся велела Кларе обуться, потому что она могла наступить на стекло, а ей «уже достаточно потрясений».

А потом – и Клара совершенно в этом уверена – пошел дождь.

Это был настоящий потоп.

Конечно, воображение и здесь могло сыграть с ней шутку – дорисовать ливень там, где его не было. Но Клара могла бы поклясться, что помнит шум дождя. Как он барабанил по крыше оранжереи. Как Рози и Даниял с хохотом забежали в дом, а дедушка сказал: «Мокрый дождя не боится», и все засмеялись.

Есть еще много осколков воспоминаний с того дня и последующих, когда они вместе собирали вещи. Именно эти осколки заставляют ее усомниться в надежности собственной памяти. Некоторые из них противоречат здравому смыслу или происходят не в той большой вытянутой кухне, из которой вынесли всю мебель, а в других кухнях, наутро после других праздников, которые они отмечали в последние двадцать лет.

Но есть одно воспоминание, в правдивости которого она не сомневается. Это воспоминание сопровождает ее всю жизнь, но почему-то она никому про него не рассказывала. Может быть, потому что не хочет расстраивать маму. А может, потому что хочет сохранить его для себя – потому что надеется пережить его снова.

Если прочие воспоминания о тех днях представляют собой ощущения или обрывки образов, то это – кусочек кино. В нем присутствует ее отец, и оно такое же четкое, как кадры из фильмов, в которых он снимался.

Клара помнит, как он стоял на пороге оранжереи и смотрел в сад. Она подошла ближе и прижалась к его ноге, пытаясь понять, что его так заинтересовало. Сощурилась, силясь разглядеть что-нибудь за пеленой дождя и брызгами, отлетающими от мощенной камнем площадки. И увидела их – маму и тетю Эмму, с одинаковыми темными волосами, прилипшими к голове, и в мокрой до нитки одежде.

Они стояли под дождем и обнимали друг друга.

Вместе.