Клара просыпается в комнате, заполненной серебристо-синим светом.

Потолок комнаты расписан узорами. Пятна света и тени дрожат, и кажется, что она под водой. Ее ушей достигает глухое «тум-тум»: похоже на стук в маминой груди, если прижать ухо. Еще слышно, как разговаривают люди на первом этаже и на улице. Чей-то смех. Мамин смех.

Клара садится в постели, и матрас под ней перекатывается, так что она чуть не падает назад. Ну конечно, она ведь гостит у бабуси и спит на надувной кровати, которую папа с дедусей накачали насосом, прежде чем надули ее шарик.

У нее начинает сосать под ложечкой.

Шарик! Где ее шарик?

Клара откидывает одеяло, шарит в ногах – пусто. В темноте ничего не разглядеть, но она все равно озирается, водит глазами по ковру и голым половицам, заглядывает под кровать, на которой будут спать сегодня мама и папа. Шарика нигде нет.

Она сползает с мягкого матраса и встает, заглядывает в дорожную люльку. Ни шарика, ни Альби.

Внутри все сжимается, в глазах начинает щипать, и она уже собирается заплакать, но тут оборачивается и видит его – свой шарик! Желтое пятно покачивается на туалетном столике под струйкой сквозняка из-за неплотно задернутых штор.

Она встает на цыпочки и тянется за шариком. Он стал мягче, чем вчера, и легко проминается под пальцами. И весь скукожился, как кожа на руках у дедуси – Клара видела днем, когда на нем была футболка с короткими рукавами.

Клара прижимает шарик к груди и оглядывается на пустую люльку.

Мама говорила, что праздник будет только для взрослых.

– Осторожнее на дороге! Конечно, я ей передам. Обязательно! – кричит внизу дедушка Иэн. Но кричит не сердито. А потом смеется.

И другой голос:

– Пожалуйста! Рад стараться!

Дедуся! А потом кто-то смеется. Папа!

Спускаться по лестнице с шариком не так-то просто. Одной рукой Клара крепко прижимает его к груди, а другой держится за перила. И шагает по ступенькам – медленно, как учила мама.

Шажок.

Шажок.

Внизу ужасно шумно. Громко играет музыка и странно пахнет, смесью духов, дыма и чего-то еще – так пахнет в машине, когда на улице очень жарко.

В гостиной разговаривают и смеются люди. Маленький столик, на котором бабуся накрывала ей завтрак, заставлен стаканами – в основном пустыми, но в некоторых налита разноцветная водичка.

Клара пытается обойти какую-то тетю, чтобы найти папу, но случайно задевает ее ногу, и тетя подпрыгивает.

– Ой, крошка! Я думала, это собака! – Она смеется. Смех у нее ужасный, как у злой ведьмы. Ее губы растягиваются так широко, что видно большой розово-белый язык и черные пятнышки на дальних зубах.

– Дедуся. Папа.

Снова это чувство: в глазах жжется, губы начинают дрожать, и она ничего не может с собой поделать.

– О боже. – Тетя упирает руки в колени и наклоняется к ней. – Только не плачь. Пойдем поищем твоего папу.

От ее дыхания Клара морщится. У нее неприятно пахнет изо рта: сладко и густо, сразу вспоминается тот раз, когда Клара переела шоколада и ее стошнило на бордовые колготки.

Тетя протягивает к ней руку с блестящими красными ногтями, острыми, как птичьи когти.

Клара мотает головой и крепче прижимает к груди шарик. С такими ногтями она точно его лопнет.

Тетя снова смеется, большие сережки у нее в ушах трясутся и звенят, как колокольчики.

– Хорошо, тогда подожди здесь, а я его приведу.

Клара не ждет: она идет следом, стараясь не потерять из виду ее широкие серые брюки и золотые сандалики, пробирается через толпу в столовой, где стоит такой гвалт, что даже музыки не слышно. Вслед за тетей она оказывается на кухне – там темно и мигают лампочки, перекрашивая всю кухню то в синий, то в розовый, то в желтый, то снова в синий. Ноги Клары липнут к полу, как будто кто-то намазал коричневую плитку клеем. Вдруг кто-то подхватывает ее под мышки и поднимает в воздух – так высоко, что она могла бы потрогать потолок, если бы не держалась за шарик.

– Моя малышка, Клара Белль!

Дедуся разворачивает ее к себе лицом и прижимает к груди.

– Мой шарик! Дедуся! Мой шарик!

– Что, принце-е-есса?

Он сажает ее к себе на бедро, наклоняется пониже, прикладывает ладонь к уху. Из его ушной раковины торчат седые волосы.

– Мой шарик, дедуся. Ты его раздавил!

– Ох, да как… как же это! Б-беда!

Он говорит немножко странно: запинается и смешно растягивает звуки. И пахнет от него так же, как от тети. Дедуся чмокает Клару в щеку слюнявыми губами, и она утирается рукой. Отворачивается: изо рта у дедуси пахнет кисло и резко и чем-то жженым.

– Пошли-ка, – говорит он, протискивается через толпу людей, танцующих в свете мигающих лампочек, и выносит ее на свежий воздух, в оранжерею.

Она снова слышит мамин смех. В дверях стоит папа и смотрит в сад.

– О-о-о, галошекрад! – говорит дедуся и хлопает папу по спине. – А ты тут чего?

– Смотрю на них. На три поколения женщин, которые кричат друг на друга, смеются и плачут. Жалко, камеры нет.

– Четыре, – говорит дедуся.

Папа оборачивается, и его лицо озаряется удивлением.

– Клара! Я думал, ты давно спишь!

– А вот и не спит. Ты это… собери их вместе и сфо-фотографируй.

Дедуся обходит папу и смотрит на людей, которые собрались под деревом в дальней части сада.

– Мэ-э-эри! – кричит вдруг дедуся. – Мэри! Ты… ты нам нужна-а-а! Мэри!

Клара видит бабусю: она встает и идет к ним в своем нарядном клетчатом платье.

– Иду! Иду, Ричард! Я тут! Что случилось?

– Ага! От она!

Дедуся спускается по ступеньке во двор.

– О-о-ой!

Он пошатывается и пытается удержать равновесие, Клара хихикает у него на руках.

– Что такое? – Они встречаются с бабусей на середине двора, она тяжело дышит. – Что-то с Иэном? Что-то случилось? Что случилось?

– Тихо, ти-ихо! – Дедуся успокаивающе машет ей, придерживая Клару другой рукой. – Без п-паники. Мы просто хотим семейное… фото… Скажи, Майкл?

Бабуся замахивается и звонко стукает дедусю по руке, повыше локтя.

– Ричард! Напугал меня до смерти!

– Да что я-то? – восклицает он высоким голосом, морщит лоб и потирает место удара.

– Иди сюда, Кларочка. Ты, Ричард, слишком много выпил, чтобы держать детей.

– А нам в-весело! Да, Кларабелль?

– С бабусей веселее, чем с дедусей, правда, Кларочка? – Бабуся забирает ее у дедуси и быстро-быстро кружит.

– Бабуся! Бабуся! – визжит она. Огоньки на дереве размываются и превращаются в длинные полоски света, ярко сверкающие в темном саду.

– Мам! Ее сейчас укачает!

– А вот и не укачает, да, Клара? – Бабуся хихикает и, слегка пошатываясь, останавливается.

– Дай лучше мне, Мэри. – Тетя Рози подходит и быстро выхватывает Клару у бабуси. От нее пахнет цветами и пирожными с ванильным кремом.

– Вы это видели? В-ваша мать меня у… ударила!

– Ты правда орал так, будто что-то стряслось, пап.

– Что это у тебя? – Тетя Рози тыкает пальцами шарик Клары.

– Это мой воздушный шарик.

Почему все взрослые спрашивают, что у нее в руках? Они ведь должны знать, что такое воздушный шарик. Неужели они никогда раньше не бывали на праздниках?

– Помнится, мы договаривались, что спиногрызы идут спать.

– Мамочка!

Под деревом сидит мама. Она похожа на русалочку: спереди волосы у нее волнистые, а из верхней половинки комбинезона выглядывают круглые холмики сю-сю. А ноги похожи на большой хвост – обвивают ножку стула и сверкают в свете огоньков, как настоящая чешуя.

Клара тянется к ней, и тетя Рози опускает ее на землю, чтобы она могла забраться на колени к маме. Клара гладит блестящие чешуйки у мамы на плече.

– Как у рыбки, мама.

– Да, милая. Ты почему не спишь?

– Альби не спит. – Она наставляет палец на брата; его щека сплющилась о плечо новой тети, которая прилетела из Америки и всегда молчит.

– Давайте все не спать до утра и встречать рассвет!

Бабуся кричит: «Кукареку!» – как петушок по утрам, и машет руками, будто крыльями.

– Мам!

– Мэри!

– Господи Иисусе!

– Сколько ты выпила, мам?

Все смеются по-доброму, как над очень смешной шуткой. Мама прижимает Клару к своему мягкому животику, и ей становится тепло и спокойно.

– Бабуся прямо как ты, когда съешь слишком много сладкого, правда, Клара?

Мама целует ее в складочку шеи – один, два, три раза, – и Клара визжит.

– Та-а-ак. – Дедуся поднимает телефон. – Давайте фо-фотографироваться. Все вместе, в саду. В по-последний раз. – Он смотрит в телефон и немного покачивается, как будто танцует. Зажмурив один глаз, нажимает на экран пальцами.

– Давайте все сядем вокруг бабушки.

Мама встает рядом с креслом бабушки Рэни, тетя Рози садится на подлокотник, а бабуся обнимает за плечи тетю из Америки, которая держит Альби, и притягивает ее ближе к остальным.

– А галошекрад где?

– Я тут. – Папа подходит к ним вместе с дедушкой Иэном, который держится за его локоть.

Поднимается ужасная суета, и Кларе начинает казаться, что она во сне. Все это очень странно: и то, что она не спит среди ночи, и что все смеются и кричат, и что у всех размазалась косметика, и тени в свете гирлянды такие длинные и странные, а еще у нее замерзли ноги, потому что она без носочков, потому что она не носит носочки с пижамой. А в стороне, там, где раньше была еда, на берегу прудика, в котором отражаются звезды, виднеется страшная свинья, которую дедуся сжег на огне.

Клара отворачивается, крепко зажмуривается и прячет лицо у мамы на груди.

Взрослые начинают спорить. Они не сердятся, потому что слышно смех, но кричат и никак не могут решить, кто где стоит, и все говорят одновременно, и никто никого не слушает.

– Нет, нет, Иэна тоже надо! И тебя, Майкл.

– Д-дока позовите! Он нам пока ни-никто. Пусть… фотографирует!

– Что за херня, пап!

– Ты бы, Фиби… последила… за яз-зыком… рядом с маленькими. Они же как это… губка.

– Нет, пусть девочки встанут за бабушкой, а мальчики по бокам.

– Так чего… к-куда?..

А потом приходит парень тети Рози, он кивает и улыбается, а папа показывает ему телефон, а потом папа забирает Клару у мамы, а потом поднимается ветер, и огоньки на дереве начинают танцевать, и мама говорит: «Бр-р! Давайте скорей, холодно».

Ветер налетает как раз в тот момент, когда Клара устраивается на руках у папы, совсем позабыв, что надо крепко держать шарик. Он вырывает его из замерзших пальцев и уносит все выше и выше, и, как бы Клара ни тянула руку поверх папиного плеча, ей не дотянуться. Шарик летит прямо на ветки, и Клара пугается, что он натолкнется на огонек и лопнет, но нет: ударяясь о ветки, шарик начинает опускаться все ниже и ниже. А потом падает на зеркальную гладь пруда, как лодочка посреди звездного неба.

Клара дышит носом.

Набирает в грудь побольше воздуха – так много, что того и гляди лопнет, – и вопит, перекрикивая болтовню:

– МОЙ ШАРИК!

У нее мокрое лицо. От слез все вокруг расплывается, и папа подбрасывает ее в воздухе, как делает с Альби, когда надо уложить его спать.

– А может, ну эту фотографию?

– Холодает.

Альби тоже начинает плакать, и мама забирает его у тети.

– Мэри, народ расходится, надо пойти проводить.

– Давайте сфоткаемся утром, перед отъездом. При дневном освещении будет лучше.

– Свечи все погасили?

– Конечно, гораздо лучше.

– Капает, что ли?

– Утром все будет мокрое насквозь.

– Да пусть лежит, меньше вещей собирать!

Дедуся вытирает Кларе глаза уголком носового платка и подмигивает.

Она пытается дышать ровно и шмыгает, чтобы из носа перестало течь, но ничего не выходит, и тогда она утыкается лицом в мягкую папину рубашку и вытирает нос об нее.

Папа останавливается, пропуская вперед бабусю, дедушку Иэна и маму с визжащим Альби.

– Майк, подержишь его, пока я схожу в туалет? Я минут двадцать буду вылезать из этого тупого комбинезона.

Папа ставит Клару на холодную плитку. Берет на руки Альби и что-то ему шепчет.

– Пойдем, Кларчик, надо сказать всем пока, – говорит он и, не оглядываясь на нее, идет в оранжерею, проходит насквозь кухню, где все еще играет музыка и смеются гости, и уносит Альби вглубь дома. Потом музыка стихает, но все продолжают галдеть, а поверх болтовни все еще слышно рев ее брата.

Клара оборачивается и, придерживаясь за дверную раму, снова выглядывает в сад. Утирает с щек остатки слез и сжимает зубы.

Шершавые камни царапают босые пятки, но скоро Клара оказывается на мягкой прохладной травке. Оглядывается на дом. Никто не смотрит. Она быстро, никто и не узнает, что она нарушила запрет.

Она подходит к ограде. Слишком высоко, не перелезть, так что приходится идти в обход, до самого края забора у ствола дерева. Зазор совсем узкий, но если просунуть сначала одну ногу, а потом втянуть живот и встать на цыпочки… Получилось! Она стоит на высохшей глине под деревом, а совсем рядом, среди спутанных корней, выступающих на поверхности воды, покачивается ее желтый шарик.

Клара делает шаг вперед, поближе к кромке воды.

Наклоняется, тянется к шарику. Нет, не дотянуться.

Ей вспоминается пруд рядом с домом, где катаются на лодках и куда они иногда ходят с папой. Как-то раз их бумажный кораблик уплыл так далеко, что пришлось доставать его длинной палкой. Клара озирается в поисках чего-нибудь подходящего. Оборачивается, оглядывает землю у ствола дерева. Пяткам холодно и сыро. Она поднимает одну ступню, выискивая местечко посуше, и вдруг что-то происходит. Мир заваливается набок, а из-под второй ноги уходит земля. И ей становится холодно.

Так холодно, что перехватывает дыхание.

Так холодно, что у нее пылает кожа.

Она машет руками и дрыгает ногами, пытаясь отыскать опору, найти, за что зацепиться, куда встать. Нога чего-то касается, но поверхность слишком мягкая, и нога вязнет. А потом Клара замечает, что у нее полный рот воды. Грудь сдавливает, когда она пытается сделать то, что так естественно делала всю жизнь.

Она не может дышать.

Она не может дышать из-за этой боли в носу, из-за этого кулака во рту.

В ушах шумит, как будто где-то далеко бежит бурный поток воды.

Так вот почему ей столько раз запрещали приближаться к пруду. Вот почему ей запрещали подходить к белому заборчику, и она жалеет, что подошла. Она очень жалеет. Жалеет, потому что знает, как расстроятся мама и папа, когда узнают, что она не послушалась. Они больше не будут считать ее хорошей девочкой. А она больше всего на свете любит, когда мама и папа ею гордятся.

А потом ей становится грустно. Потому что мамы и папы нет рядом. Она никогда в них не сомневалась. Она всегда знала: мама и папа не допустят, чтобы с ней что-нибудь случилось. Они ее защитят. Но сейчас происходит что-то плохое, потому что у нее болит в груди, потому что со всех сторон давит огромная тяжесть, потому что ей ужасно хочется спать. А дедуся, думает она, где же дедуся? Где бабуся, тетя Рози, другая тетя из Америки с блестящими волосами, похожая на маму?

Они ведь взрослые. Они должны ее защищать.

Где все?

Интересно, сколько времени она провела под водой. Когда она упала: только что или давным-давно?

А потом ей становится неинтересно. Вокруг смыкается мягкое облако. Сонливость прогоняет холод, замедляет течение мыслей. И за секунду до того, как в голове становится совсем пусто, Клара понимает, что ничего страшного не случилось.

Что теперь все будет хорошо.