Мэри зажмурилась, попшикала лаком на волосы, отступила на шаг и посмотрелась в зеркало. Платье сидело неидеально, но вполне соответствовало требованиям. Ярко-бирюзовое, с узором из красно-желтых цветов. Смелое, броское. Такое впору носить на курорте или по праздникам. Никто в здравом уме не наденет такое платье на похороны.

Перебрав несколько флаконов, вперемежку расставленных на туалетном столике, она отыскала дорогие итальянские духи, которые Ричард подарил ей на прошлое Рождество.

Вытащила малюсенькую пробку, прижала открытый флакон к запястьям, машинально поднесла к носу. Ошибка. Стоило аромату коснуться ноздрей, как она перенеслась в сад, в тот день, когда в последний раз держала мягкую прохладную ладонь Лиззи.

Три недели назад установилась хорошая погода, и они начали выходить во двор. Лиззи, накинув на колени плед, сидела в кресле-каталке, к вечерней птичьей перекличке примешивалось размеренное шипение стоящего рядом кислородного баллона. Они пили очень дорогое вино, от которого уголки губ Лиззи окрасились в темно-красный цвет.

– Побрызгайся теми духами, ладно? Я их очень люблю.

Мэри уже привыкла, что предстоящие похороны стали частой темой для разговора. Они обсуждали детали так, словно готовились к званому ужину, который собирались посетить вместе.

– Я пользуюсь ими только в особых случаях.

Лиззи улыбнулась и поднесла бокал к губам дрожащей рукой, а другую протянула Мэри.

– Мам?

Голос Эммы на лестнице.

– Пора выходить. Ты готова?

Готова? Разве к такому можно подготовиться?

– Спускаюсь, милая. Скажи остальным, пусть садятся в машину.

Она слышит их – слышит тихий шорох покидающей дом процессии, негромкие шепотки. В последний раз в этом доме разговаривали шепотом, когда Фиби была маленькая и Мэри придумала для Эммы игру в тщетной надежде сберечь дневной сон младшей дочери. Хотя нет, не настолько давно: когда девочки разлетелись по университетам и они с Лиззи поехали на концерт «Депеш Мод» в Тетфордский лес, где наклюкались до беспамятства, а на следующий день разговаривали исключительно шепотом и, сражаясь с приступами тошноты, заливали в себя жидкий «Эрл Грей».

К глазам снова подступили слезы. Она еще даже не вышла из спальни, а уже поправляла макияж четыре раза. Как, спрашивается, ей продержаться до конца дня без нервного срыва?

Она присела на кровать, чтобы успокоиться, и стала оглядывать комнату.

Свою нелепую розовую спальню.

Мэри так настаивала, чтобы Ричард перекрасил ее до переезда. Какое-то необъяснимое чутье подсказывало, что если они не сделают этого сразу, то не сделают никогда, и так оно и вышло. Потом заниматься косметическим ремонтом не было ни времени, ни, откровенно говоря, желания, и спустя тридцать с лишним лет стены ее спальни обрамляли все те же розовые плинтусы. Может статься, они будут с ней до самой смерти.

В последние недели Мэри – что, в общем, неудивительно – все чаще возвращалась мыслями к собственной смертности.

Когда Лиззи поставили диагноз и времени резко стало очень мало, она принялась жить так, словно каждый день мог стать последним. Глядя, как Лиззи, отбросив всякую осторожность, гоняется за новыми впечатлениями, Мэри заражалась ее энтузиазмом, и хотя у Лиззи бывали периоды обострений, слабости и боли, ее жажда жизни порой заставляла забыть о первопричине такого поведения.

И когда некоторое время назад стало очевидно, что Лиз осталось недолго, к Мэри пришло странное осознание, что столько эмоций, столько совместных приключений родились из болезни Лиззи. Впервые за долгое время она начала задумываться о том, что и ее время на Земле ограничено. Порой, когда Лиззи рассуждала на какую-нибудь практическую или философскую тему, связанную со своей скорой кончиной, Мэри ловила себя на стыдной мысли, что, слушая подругу, одновременно думает о себе.

Что с ней станет?

Неужели она так и будет жить в этом огромном старом доме, который ей никогда особо не нравился, в этой части страны, которая так и не стала ей настоящим домом, пока не станет слишком старой, чтобы что-то менять?

Неужели так и останется одинокой?

А как же любовь?

Она видела, как к концу Лиззи и Иэн сближаются все сильнее, и мысль о поиске партнера – мысль, которую она добрых пятнадцать лет гнала от себя, потому что находились дела поважнее, – снова зародилась в ее голове. Странно, наверное, размышлять о собственной личной жизни в день похорон лучшей подруги, но что есть, то есть. Смерть и любовь – навеки вместе.

– Мам?

На этот раз звала Фиби.

У Мэри сжалось сердце, и она взмолилась про себя:

Господи, пусть она держит себя в руках.

– Иду, Фиби. Садитесь в машину, я сейчас спущусь.

– Хорошо.

Пока что дочери вели себя безупречно. Как будто заключили перемирие.

Разумеется, оно продлится недолго. Мэри знала это и была к этому готова. Она даже обсудила это с Лиззи.

– Это наш шанс, – сказала Лиззи, забирая у Мэри пирожок. Она сидела в плетеном кресле в оранжерее. – Они не пойдут на мировую ради Рождества, а вот над моим хладным трупом – как пить дать. Я для них, считай, любимая тетушка.

Мэри не разделяла ее оптимизм. Но пока что они все собрались вместе в своих ярких нарядах – даже Фиби надела фиолетовое, – и никто до сих пор не устроил скандал и не напился, так что Мэри не придется следить за ними ежеминутно.

Она вздохнула и потянулась к туфлям.

Очередное воспоминание. Они с Лиззи, мокрые до нитки, рыдают от смеха при виде рваной сандалии, от которой отлетела подошва, когда они бежали под дождем до отеля во время поездки в Лидс. Эти туфли Мэри купила на замену тем самым сандалиям.

Огромная часть ее жизни вдоль и поперек прошита нитями дружбы с Лиззи. Даже в этой комнате все напоминает о ней: шаль, наброшенная на спинку стула, фотография с Мэри и Лиззи на фоне Саграда Фамилия на прикроватной тумбочке. Все их поездки, все приключения. Мэри любила их все. Но больше всего ей будет не хватать вечеров в оранжерее за чайником свежезаваренного чая, субботних посиделок, когда, отправив Иэна спать, они до глубокой ночи обсуждали несправедливости мира. Телефонных звонков, когда ей или Лиз нужно было выговориться. Вот по чему она будет скучать больше всего.

Она встала, вытерла мокрые щеки и вернулась к туалетному столику, чтобы в очередной раз обновить тушь. Нужно взять себя в руки. Она обещала, что сегодня не будет слез. Сегодня будет праздник.

Автомобиль, который консьерж-сервис подогнал для Майкла, с легкостью вместил бы их всех, но Фиби и Рози вызвались съездить за Ирэн на «ягуаре» Ричарда, так что все заднее сиденье «Рэндж Ровера» оказалось в распоряжении Мэри.

Она понимала, что старшей дочери и ее мужу непросто было организовать эту поездку. Фиби тоже прилетела из самого Нью-Йорка, но Эмме и Майклу пришлось не только добираться издалека – Эмме из Лос-Анджелеса, Майклу с Мальты, но и – как ей было известно, хотя она старалась не допытываться, – каким-то образом вписать непредвиденную поездку в Великобританию в плотный съемочный график Майкла, и без того осложненный процедурами по лечению бесплодия.

Тонированные окна автомобиля придавали поездке еще более сюрреалистичное свойство, и Мэри страшно хотелось нарушить молчание, но, против своего обыкновения, она обнаружила, что не знает, о чем говорить: в голову лезли только опасные, запретные темы, и поэтому она просто стала смотреть в окно на проносящиеся мимо живописные деревеньки, разбросанные на пути к побережью.

– Больно надо, чтобы вы все набились в крематорий. Лучше помяните меня под открытым небом, на берегу моря.

Стоял субботний вечер, и они, по традиции, купили готовой еды из ресторана. Раньше Мэри, бывало, ждала этого момента всю неделю. Подогревала тарелки в духовке, около шести убирала вино в холодильник, а спустя час или около того приходили Иэн и Лиззи с источающим соблазнительные ароматы пакетом горячей еды и каким-нибудь диском с музыкой или фильмом на вечер. Но в последнее время вместо того, чтобы строить планы на будущие поездки и праздники, они обсуждали предстоящие похороны Лиззи.

– Здрасьте, приехали. Мы десять лет только и делаем, что исполняем твои хотелки, а теперь, выходит, обязаны делать все по-твоему, даже когда тебя не станет? – Иэн поднес ее руку к губам и запечатлел поцелуй.

– Как представлю, тошно становится. Не хочу, чтобы вы грустили. Я и так получила гораздо больше времени, чем рассчитывала.

– Его все равно недостаточно, Лиззи. Мы хотели бы провести с тобой больше времени, так позволь нам немножко погрустить. Позлиться.

Лиззи улыбнулась, наклонилась поближе к Мэри.

– Нам всегда будет мало. Мне кажется, это стоит отпраздновать.

Уже от того места, где они оставили машину, было видно пеструю толпу, собравшуюся на галечном берегу.

Мэри бывала в этой части пляжа всего несколько раз, но знала, что Лиззи с Иэном любили здесь гулять.

– Я надеюсь, что вы останетесь друзьями, когда меня не станет. Не хочу даже думать, как вы сидите в какой-нибудь миле друг от друга и в гордом одиночестве греете в микроволновке полуфабрикаты.

– Опять за свое! Я не такой беспомощный, как ты думаешь. Может, до Ричарда Робертса и его молекулярной кухни мне далеко, но я не собираюсь перебиваться яичницей с сосисками.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу, чтобы вы… – Лиззи замолчала, взяла бутылку и подлила им вина. – Короче, приглядывайте друг за другом, ладно?

Мэри нашла глазами Иэна – тот стоял чуть в стороне на галечном берегу и разговаривал с братом.

Вид у него был усталый, но спокойный. Июнь подходил к концу, приближались летние каникулы. Лиззи переживала, что ее смерть испортит Иэну шесть недель отдыха, что, если она умрет во время или накануне школьных каникул, он не сможет поехать в ежегодный отпуск – а это была одна из причин, по которым он вообще пошел в учителя.

– Оставляю тебя за главную, Мэри. Проследи, чтобы он нормально отдохнул. В этом году, так и быть, пусть едет в свою Исландию слушать «Сигур Рос» и страдать по покойной жене среди водопадов, но в следующем году – солнце! Езжайте вдвоем. Вывези его куда-нибудь в теплые края, где красивая природа и вкусно кормят.

И снова стыдная, эгоистичная мысль: со смертью Лиззи ей не с кем будет поехать в отпуск. Мэри было жаль себя. Она как будто разводилась снова, только на этот раз не могла отвлечься на дом и детей. Конечно, можно съездить в гости к девочкам, но Нью-Йорк она не жаловала, а до Лос-Анджелеса лететь слишком далеко. Рози со свойственной ей проницательностью предложила вместе съездить на несколько дней в Париж, но Мэри решила для разнообразия остаться дома, полюбоваться садом в разгар лета. Она опасалась, что ей будет одиноко, что дом станет еще больше, чем казался с тех пор, как уехала Рози.

Почему она не уделяла больше внимания поиску друзей? Зачем сложила все яйца в одну корзину?

Ответ был прост: Мэри не так уж рвалась проводить время с кем-нибудь кроме родных, Лиззи и Иэна. Когда девочки были маленькие, поиск друзей, как и свидания, отошел на второй план, а потом Ричард потерял Ди, Мэри предложили вести колонку в газете, а потом – проблемы с девочками, диагноз Лиззи… У нее просто не было на это времени. А теперь Лиззи умерла, и Мэри открылась перспектива бесплодного, одинокого существования. Пока что у нее есть работа, но через пару лет она выйдет на пенсию, и тогда в ее жизни не останется вообще ничего.

Она превращается в Ирэн!

Впрочем, нет. Их с Ирэн отличало несколько важных деталей. У Мэри не было невестки под боком, к которой можно заглянуть со скуки, и не было внучек, с которыми можно проводить выходные, и она уж точно не собиралась посещать приходские собрания в надежде обзавестись воздыхателем.

Раньше она надеялась, что к тому времени, как выйдет на пенсию, по дому будут бегать внуки, но у Эммы и Майкла с этим не складывалось, а Рози и Фиби не хотели детей. Хотя почему-то только Фиби испытывала потребность высказаться на эту тему в печати.

– Видишь? Ты это видишь?

Лиззи откинулась на подушку и положила айпад на покрывало.

– Да, она не стесняется в выражениях.

Мэри оформила подписку тем же днем, когда Фиби устроилась в газету. Она была на седьмом небе. Америка никогда не вызывала у нее особого интереса, и все-таки, когда она загрузила приложение и открыла колонку «Англичанка в Нью-Йорке» в рубрике новинок, когда увидела имя дочери и ее фотографию рядом с лауреатами Пулитцеровской премии, то ощутила невероятный прилив гордости и, неожиданно для себя, зависти.

Отныне каждая суббота начиналась у Мэри с неизменного ритуала: она пила кофе в оранжерее и читала колонку Фиби. Иногда Ричард успевал первым и, бывало, советовал ей сдобрить кофе капелькой бренди. Как, например, в то утро.

Первым делом она позвонила Эмме.

– Ну правда, мам, я даже открывать не собираюсь, не переживай. Я никогда ее не читаю. И тебе не советую, раз это так сильно тебя огорчает. Я давно говорю: Фиби не перестанет трепать нам нервы, пока не возьмется за ум, а коль скоро она возомнила себя второй Кэрри Брэдшоу, этому не бывать.

Потом она попробовала связаться с Рози, но, как обычно, дозвонилась только до автоответчика. Тогда Мэри отправила ей эсэмэс:

Не читай колонку Фиби. Там всякие глупости про детей, ты расстроишься. Люблю.

Ответ пришел в часы приема посетителей, когда Мэри выходила из машины перед больницей:

Я читала. Типичная Фибс. Я не расстроилась. Как Эми отреагировала? Позвоню позже. Р.

Лиззи улыбнулась ей и сняла очки для чтения.

– Что конкретно в этой статье тебя так огорчило, Мэри?

– Я… ну… Она пишет, что я… Говорит, что… – Мэри замолчала, подышала, собираясь с мыслями. – Короче, теперь я чувствую себя старомодной дурой, потому что завела детей. Как будто это был не сознательный выбор, а просто – ну, как будто я рожала, потому что так принято: выходишь замуж, беременеешь, рожаешь детей. – Мэри замолчала, чувствуя, как к щекам приливает краска. – Я хочу сказать, если повезло забеременеть.

– Ты за меня переживаешь, что ли?

Мэри вспыхнула. За годы дружбы они столько раз касались самых болезненных вопросов, обнажали самые уязвимые свои места, но никогда не поднимали эту тему. Никогда не говорили о том, что у Лиззи с Иэном нет детей.

– За тебя и за других женщин – другие пары, у которых не сложилось.

– Ох, Мэри. – Лиз взяла ее за руку. – Но ведь у меня все сложилось так, как я и мечтать не могла.

К тому времени, как Мэри улучила минутку поговорить с Иэном, уже начало смеркаться.

Она прощалась с коллегами Лиззи по исследовательскому центру, которых встречала несколько раз на вечеринках, когда заметила, что Иэн стоит один – впервые за весь день – у самой воды и колупает этикетку на пивной бутылке.

– Привет.

Он отвел глаза от моря и повернулся на ее голос.

– И тебе привет. Я тебя за весь день почти не видел.

– Как ты?

– Нормально. А ты?

– Лучше, чем ожидала. Тушь до сих пор на месте.

Он рассеянно скользнул взглядом по ее лицу. Улыбнулся, и в уголках его глаз образовались морщинки.

– Решила искупаться?

– Это Лиззи вечно затаскивала меня в воду. Без нее как-то не хочется.

Позади них, перекрывая рокот прилива, послышался характерный тенор Ричарда. Взрыв смеха.

– Он уже раз сто назвал Лиззи своей «старинной подругой».

– Ричард никогда не врет – так, приукрашивает. В его словах всегда есть крупица истины.

Она улыбнулась.

Иэн развернулся к людям, собравшимся вокруг разведенного на пляже костра, а Мэри – следом за ним. К этому часу остались только самые близкие. Ричард, Ирэн, Эмма, Майкл и Рози сидели на шезлонгах вокруг костра, накинув на колени пледы, их лица ярко освещало оранжевое пламя. Чуть дальше рядом с шотландской родней Иэна стояла Фиби. Она слушала юношу с темно-рыжими волосами и кивала. При виде бутылки пива у нее в руках Мэри похолодела.

– Она была бы довольна. Что все смогли приехать.

– Я до последнего сомневалась, что у них получится.

– И ни одной потасовки.

– Пока.

Иэн кивнул.

– Пока.

Они постояли еще немного, глядя вдаль. Чернильный закат стремительно разливался по небу и отражался в воде, окрашивая горизонт в темно-лиловый цвет.

Впервые, вдруг поняла Мэри, они остались наедине с того дня, когда она сидела на кухне и ждала, а он появился на пороге с мрачным лицом. Он кивнул, и Мэри все поняла без слов. Лиззи умерла.

– Чуть не забыл. – Иэн похлопал по пиджаку, залез во внутренний карман. – У меня для тебя письмо. – Он вынул желтый конверт и протянул ей.

Мэри сразу узнала почерк Лиззи. «Мэри».

– О нет. – Мэри схватилась за горло. – Я весь день так хорошо держалась.

– Знаю, подружка. – Между лопатками легла его рука.

Минуту или две она стояла зажмурившись, стараясь дышать ровно, потом промокнула глаза, кивнула и протянула руку.

Иэн вложил конверт ей в ладонь. Неожиданно тяжелый.

– Почитай пока, а я пойду поднимать эту шайку. – Он глянул на часы. – Надо пошевеливаться, если хотим заскочить в магазин на обратном пути.

Она смотрела на море, сжимая в руке конверт, и слушала, как шуршит под ногами Иэна галька, как он окликает их родню, как они дружно стонут в ответ на приказ собираться и оживляются, услышав, что, так и быть, напоследок можно пожарить еще рыбы.

Взгляд упал на конверт. Быстро смеркалось, и на бумагу наползала синяя тень.

Она втянула вечерний воздух, подцепила пальцем свободный краешек клапана и в три рывка вскрыла конверт. Письма не было, и на секунду сердце пропустило удар, но тут до нее дошло.

Она перевернула конверт и высыпала содержимое в ладонь. Сомкнула пальцы вокруг семечек подсолнуха, и ее взгляд затуманился от слез.