Мэри выходит из оранжереи во двор, пошатывается и хихикает, пытаясь восстановить равновесие. Она сбросила туфли, чтобы дать отдохнуть ногам, гудящим от беготни и танцев, и теперь ходит босиком.

Она останавливается, вглядывается в темноту – кто там за столом? – и прижимает руку к груди. Эмма, Фиби и Рози сидят вместе в глубине сада.

Вот теперь. Теперь – можно.

– Все прошло идеально! – говорит она громко, и все трое поворачиваются на ее голос.

– Пропустите-ка.

Мэри оборачивается и видит, что следом за ней через оранжерею плетется на своих ходунках Ирэн. Она мысленно стонет. Посидеть спокойно с дочками в саду – разве она много хочет? Но от Ирэн, ее неизменной спутницы последних сорока лет, так просто не отвяжешься. В волосах у старухи ободок с подсолнухами, который носила во время церемонии Рози, на щеках румянец, оборчатый воротник платья распущен. Добравшись до ступеньки, она на секунду останавливается, проворно приподнимает ходунки и спускается во двор.

– Как ты, бабушка? – кричит Рози со своего места, подбегает к Ирэн и, слегка пошатываясь, предупредительно замирает у нее за спиной.

– Я не инвалид.

– Да все у нее замечательно. – Мэри зигзагами приближается к сидящим под деревом дочерям. Кивает за спину, на Ирэн и Рози, которые медленно идут через двор. – Капля спиртного творит с вашей бабушкой чудеса. Как выпьет, забывает притворяться больной.

Хихикая, она усаживается рядом с дочками и хлопает в ладоши, словно ребенок при виде праздничного торта.

– Мама считает, что бабушка преувеличивает необходимость ходунков.

Эмма оставляет слова Фиби без ответа, но выразительно поднимает брови. Мэри прижимает ладони ко рту. Ее сердце наполняется нежностью. Фиби и Эмма, как в старые времена, обсуждают мать так, словно ее здесь нет, – как ей этого не хватало.

Ирэн и Рози добираются до стола. Бывшая свекровь со стоном опускается в кресло и похлопывает по подлокотнику.

– Настоящий раритет. Это кресло у меня еще с тех времен, когда был жив ваш дедушка. Очень красивый был гарнитур. Из трех кресел только одно осталось.

– Держи, Мэри. – Рози протягивает ей стакан с щедрой порцией виски. – Может, это тебя заземлит.

– Виски, бабушка?

– Разве что чуточку.

– Я же говорила. Любит заложить за воротник. Наверное, от нее Фиби и нахваталась.

– Мэри!

– Молчу, молчу. Это была шутка. Ты ведь любишь шутки, Фиби?

– Люблю, мам. – Фиби отпивает чаю.

Мэри становится стыдно. Она встает, обнимает Фиби за плечи и целует в макушку.

Дневная жара окончательно ушла, и Мэри как-то резко замечает, что ее голая кожа покрыта мурашками. Она энергично растирает плечи, чтобы согреться.

– Скоро осень.

– Осень уже должна была наступить, Мэри.

– Так-то оно так, но, честно сказать, я только рада, что лето затянулось. Говорят, зима будет суровая.

– Будем жечь нераспроданный тираж моей книги, чтобы согреться.

Рози и Мэри покатываются со смеху, но Эмма раздраженно цыкает в ответ на эту самоуничижительную реплику. Даже в темноте видно, как у Фиби розовеют щеки.

– Что ж, будем надеяться, что революция случится раньше и до этого не дойдет.

– Планируешь свергать правительство из своего десятикомнатного дома на побережье, Фибс?

– А ну цыц. – Мэри предупреждающе поднимает руки. – Не портите мне праздник. Изменения климата, вирусы, инфляция и треклятая политика подождут до завтра.

– Вообще говоря, уже семь минут первого, Мэри, так что завтра наступило. Боюсь, твой запрет больше не имеет юридической силы.

– Пять, четыре, три, два, один… Бокс!

И они смеются. Ее девочки, свекровь – все смеются вместе.

– Смейтесь, смейтесь. Пожалуйста. Но я и правда благодарна. Я благодарна, что вы здесь, что вы смеетесь. Я и не мечтала, что все сложится так, как мне хочется.

– А оно сложилось, мам?

Фиби.

Мэри наблюдала за ней весь день: видела, как она ведет себя с Майклом и детьми, видела поддержку, зрелость, трезвость – и не только физическую. А теперь, глядя, как она разговаривает с Эммой и Рози… Возможно, она была слишком сурова к младшей дочери? Оглядываясь на ее собственный жизненный путь, можно подумать, что прощать ошибки для нее так же естественно, как дышать. Но, как оказалось, прощение дается куда сложнее, если счастье одной дочери противопоставляется счастью другой. Эмма много раз говорила ей, что не держит зла на Фиби и Майкла. В каком-то смысле, сказала она, я даже рада видеть, что Фиби наконец разобралась в себе, но Мэри все равно злилась: даты в ее голове не сходились и, что бы ей ни говорили, казалось, что Майкл просто променял одну ее дочь на другую и что Фиби в очередной раз повезло за счет сестры. А потом – ребенок. Чудовищная несправедливость. Мэри злилась. На Фиби. На жизнь.

Но это было до того, как Иэн взял ее за руку на террасе в Апулии.

Жизнь.

Жизнь – несправедливая штука. Сложная и запутанная, и никто не может судить о том, что случилось за закрытыми дверьми. Никому не дано знать, что происходит между двумя людьми – или тремя людьми, как было у них, как было у Эммы и Фиби.

Много лет она возлагала вину за раскол между дочерьми на Фиби. Ссоры, скандалы, истерики – отчасти в них действительно была виновата Фиби. Но был и другой виновник – алкоголь. Кто виноват, что Фиби испытывала такую сильную потребность пить? Только посмотрите на них: из всех пятерых Фиби единственная трезвая. Им всем не раз случалось перебрать с алкоголем. Но Мэри всегда могла остановиться. Как и все, кого она знает. Поэтому ей так сложно было понять, что Фиби не просто прощупывает границы дозволенного, как делала с детства. Она больна. Сколько раз Мэри слышала эти слова? Сколько раз говорила их себе? Это болезнь. А кому, как не Мэри, знать, до чего бессмысленное это занятие – искать виновных в том, что человек заболел.

Она качает головой.

Стремление найти виновного – найти причину – было с ней всегда. Она молилась о том, чтобы избавиться от подобных мыслей. Возможно, именно это в конечном счете и помогло. А может, она просто стала старше. Так или иначе, Мэри поняла, что чем больше размышляешь о случившемся, чем усерднее разбираешь по косточкам каждый отдельно взятый момент, каждое принятое решение, тем бессмысленнее звучит вопрос «кто виноват?».

Просто жизнь не всегда справедлива.

– Мам? Мама!

Мэри смеется и задирает голову, чтобы остановить набежавшие слезы. Огоньки в ветвях расплываются, как мазки на полотне Ван Гога; в глазах щиплет, и очертания лампочек искажаются, приобретают причудливую текстуру.

– Я счастлива в этот момент, здесь, рядом с вами, под этим деревом. Но сложилось ли все так, как мне хотелось? Могу ли я назвать себя счастливым человеком? Да кто ж знает! В любой момент с каждым из нас может случиться что-то прекрасное, а может и наоборот. Может, дальше будет хуже. Никакого порядка и логики в этом нет. Из кучи спутанных ниток бантик не завяжешь.

– Но только не сегодня. Вы с Иэном сложились в идеальный бантик.

– Да, сегодня – исключение. Но завтра, помяни мое слово, опять случится какое-нибудь говно. – Она со стоном разводит руками. – Завтра придется все это убирать, а потом еще разгребать всякое говно в доме, не говоря уж о том говне, которое творится между вами!

– Мама!

– Что? «Говно»?

– Мэри!

– В самом деле.

– Что, я, по-вашему, не могу сказать «говно»? Говно! Говно! Говно!

Они смеются впятером. На секунду кажется, что снова наступил день и сад наполнился птичьими голосами.

– Странно, не могу представить, что здесь будут жить другие люди.

Рози встает у нее за спиной, касается плеча. Ее ладонь греет холодную кожу.

Они вместе смотрят на дом.

Он освещен изнутри, как бумажный фонарик. Музыка стала тише: должно быть, кто-то – скорее всего, Иэн или Майкл – увидел, что перевалило за полночь, и, вспомнив про урода из шестого дома, убавил громкость. Внутри все еще оживленно болтают гости. Скоро они начнут расходиться. Ей придется прощаться. Некоторых из этих людей – большинство из них – она видит перед отъездом в последний раз.

К горлу подкатывает ком. Она смотрит на Ирэн, на своих девочек. Эти женщины. Эмма и Фиби улыбаются ей и кивают; лицо Рози мокро от слез – да она и сама плачет, понимает вдруг Мэри. И начинает смеяться.

– Ну не дурочка ли? Рыдаю над грудой кирпичей, – выдыхает она хрипло и утирает слезы то ли радости, то ли утраты – уже и не понять.

Она откидывается назад, поближе к теплому телу Рози. Приемная дочь наклоняется к ней, обвивает руками шею. Мэри кладет голову ей на плечо и смотрит на ветви над головой.

– Знаете, я ведь выбрала этот дом из-за дерева. Тебе, Эмма, было всего несколько недель, когда мы его увидели. Месяц-два, не больше. Вашему отцу дом не приглянулся. Его больше беспокоило, что он поцарапает свое драгоценное ведро.

– Папа как обычно.

– Он сказал, что дом слишком велик. В деревне в то время не было даже паба, но мне хотелось переехать поближе к Лиззи – к Иэну и Лиззи. Ричард беспокоился, что до города слишком далеко, а вы можете заболеть. И страшно боялся, что кто-то из вас упадет в пруд, а скорая будет ехать слишком долго. Или случится пожар и дом сгорит, прежде чем до нас доберутся пожарные. Но за все время, что мы здесь прожили, ничего серьезного так и не случилось. Сорок лет я спотыкалась об эти чертовы огнетушители, и все зря.

– Они, наверно, уже лет двадцать как вышли из строя.

– Сам дом мне тоже не шибко понравился. За такой площадью сложно следить. А когда ваш отец ушел, стало еще хуже.

Ирэн покашливает.

– Да, Ирэн, без вас я бы не справилась. Без вас и без Лиззи… – Она осекается, поднимает бокал. – Нам тебя не хватает, Лиззи.

– Мы тебя любим, Лиззи.

– За Лиз.

– Мы скучаем, Лиззи.

– За дорогую Элизабет.

Они пьют молча. Листья над головой приходят в движение от внезапно налетевшего порыва ветра, и все пятеро зябко ежатся.

Мэри щелкает пальцами.

– Вот так живешь себе, и дни тянутся бесконечно, а потом – пуф! – и ты уже сидишь на собственной свадьбе хмельная, в платье из тартана довольно-таки откровенного фасона, и читаешь дочерям лекцию о скоротечности жизни.

Она одним глотком допивает виски.

– Держитесь друг друга, девочки. Никто не знает, сколько времени у нас осталось.