Фиби сунула ногу в воду и поморщилась. Почти кипяток, кожа едва терпит. То, что надо. Она опустилась в ванну, чувствуя, как вода стягивает кожу на голенях, бедрах, ягодицах, на необъятном животе, обжигает рубцовую ткань, скрытую складками. Шрам от кесарева – точнее, два шрама, один поверх другого.

Интересно, у Эммы шрам тоже был серебристо-фиолетовый? Ее живот тоже висел, как кожаная складка?

Она помотала головой и сосредоточилась на ползущем по позвоночнику жаре. Опустилась глубже, чувствуя, как раскаленная вода поднимается до ребер, до груди, до плеч.

Глубокую ванну они установили, когда родилась Клара. Это был сюрприз – один из подарков Майкла и, как выяснилось, лучший из всех. Он заказал ванну из Японии, когда Фиби пожаловалась, что в нынешней – хотя та была очень красивая, эмалированная, на позолоченных львиных лапах – вода едва доходит ей до бедер; что она не может расслабиться, лежа в чайной ложке воды. Новая ванна была потрясающая. Глубокая и достаточно широкая, чтобы она поместилась в ней почти целиком, – во всем мире не было ванны, способной вместить ее груди. Они выступали на поверхности, как два острова с сосками-вулканами, извергающимися в кипящую, как лава, воду.

Она услышала, как заплакал сын, и затаила дыхание, ожидая реакции Майкла. Несколько секунд – и его шаги раздались на лестнице, оттуда переместились в комнату Альби, и до Фиби донесся его приглушенный голос. Она прикрыла глаза, набрала в грудь воздуха и погрузилась под воду с головой.

Тишина.

Она отказалась почти от всех способов перекрыть поток мыслей, но никто не заставит ее отказаться от воды. Горячие ванны и холодное море стали ее спасением. А еще она наконец признала, что в ее жизни есть много вещей, на которые она не в силах повлиять. Эту мысль ей многие годы пыталась внушить мама.

– Может, сходишь со мной в церковь, Фиби? Вдруг поможет?

Сколько раз, будучи подростком, она слышала эти слова через накинутое поверх головы одеяло.

– Давай с нами! Сплошная польза! – Она до сих пор помнила, как сидела на пляже, закутавшись в полотенце, и наблюдала за мамой и Лиззи, как они, повизгивая и оскальзываясь, неуклюже заходят в серую воду.

Теперь, заходя в воду и испытывая желание взвизгнуть, пока организм усиленно вырабатывает эндорфины, она всякий раз вспоминает эту картину: мама и ее лучшая подруга стоят по грудь в Северном море, держатся за руки и хохочут.

Фиби вынырнула, отерла воду с лица и пригладила волосы, пропуская сквозь пальцы длинные мокрые пряди. Открыла глаза. На поверхности воды плавали белые пятна. У нее подтекало молоко.

Надо будет написать про это в колонке.

С тех пор как она вернулась в журналистику, тема материнства расползалась по ее колонке на пятьсот слов в неделю, как грибок. Она неуклонно отнимала выделенные ей знаки, определяла их форму и звучание, и Фиби до сих пор не могла понять, нравится ей это или нет.

Она точно знала, что подумала бы об этом пять или даже четыре года назад.

«В том, чтобы вытолкнуть из вагины ребенка, нет ничего сверхъестественного, – как-то написала она. – Это просто биологический механизм сродни пищеварению».

В тот раз ей позвонила мама. Спросила, что, по мнению Фиби, должна почувствовать ее сестра, сестры, все те женщины, которым может попасться на глаза ее колонка.

– Мам, я абсолютно уверена, что Эмма не читает мою колонку. Она бы взорвалась, если бы к ней прикоснулась. А Рози не хочет детей, как я.

Она верила в то, что говорит. Она не хотела детей.

Это была правда. Наверное.

В последнее время она начала в этом сомневаться. Что-то в паутине логических закономерностей, которая открылась ей на долгом пути к самопознанию – иными словами, к трезвости, – натолкнуло ее на мысль о существовании связи между алкоголизмом, гневом, неразборчивостью в половых связях – и желанием, сидящим так глубоко, что она и не подозревала его в себе.

Но в тот раз она действительно писала что думала. Желание иметь детей казалось ей устаревшим концептом. Все хотели иметь детей, а ей никогда не нравилось быть как все. Как и Рози, она считала неправильным рожать новых людей в мире, который стремительно движется к катастрофе. К тому же это было так… гетеронормативно. Так нормально. Поколение ее родителей заводило детей по умолчанию: родить ребенка было все равно что купить дом и получить грант на обучение в университете. Бабушкино поколение делало это из чувства долга перед страной, чтобы заменить тех, кто погиб в двух мировых войнах. Откровенно говоря, Фиби считала себя в некотором смысле выше деторождения.

Ее чувство исключительности стало особенно очевидно в процессе самопознания. Сейчас думать об этом было смешно, но тогда она действительно считала себя слишком особенной, слишком необычной, чтобы разделять стремления большинства. Она действительно считала, что базовая программа любого земного вида обойдет ее стороной. Что она выше биологии! Подумать только, что эти мысли были напечатаны в международной газете, где их могла прочесть сестра и множество ее знакомых, женщин, мужчин, всех тех, кто отчаянно хотел привести в мир новую жизнь. Не говоря уж о тех, кто пытался, раз за разом переживая боль утраты, но оставался ни с чем.

Как Эмма.

Как Майкл.

Она снова нырнула. Вода была еще достаточно горячей, чтобы перекрыть поток мыслей.

Она вынырнула, сделала глубокий вдох.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Скривилась. Идея самовнушения все еще вызывала неприязнь. Даже зная, что ее никто не услышит, она чувствовала себя круглой дурой, разговаривая сама с собой. Как будто повторение слов перед зеркалом способно избавить от чувства вины за двадцать лет беспорядочной жизни.

Она вздохнула.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Покачала головой, потянулась к флакону дорогущего шампуня.

Кто мог подумать, что она падет перед этим искушением – деньгами? Но постепенно, с нарастающим чувством отвращения пришлось признать, что деньги приносят много хорошего. Ей нравилась шелковистость, которую придавал волосам этот неадекватно дорогой шампунь, и тепло кашемира, греющего так, как не греет никакая синтетика. Нравилось, что можно не задумываясь кидать в корзину органические товары, пасту из бронзовых пресс-форм, хлеб на закваске и фермерские яйца. Она, столько лет язвившая над тем, что Эмма держит «прислугу», не пережила бы первый карантин, если бы Элиза не согласилась перебраться к ним с проживанием. Ей нужна была возможность работать. Работа отрезвляла, помогала держаться выбранного курса. Уделять все свободное время семье.

Это сбивало с толку. Дело было не просто в деньгах, но в состоятельности. Если она – они – считались состоятельными людьми, то к какому классу их отнести? В биографических справках о Майкле до сих пор нередко писали как о «выходце из рабочей семьи». О себе она никогда так не думала. Все детство родители не уставали напоминать, что они простые работяги, но, когда она случайно проговорилась в школе, что на летних каникулах провела две недели во Франции, ее травили добрых полгода, пока мама не усадила ее перед собой и не прочла целую лекцию о социальной мобильности. Но лишь поступив в Кембридж, она начала понимать, как все устроено.

У девятнадцатилетней Фиби доступные им с Майклом привилегии, несомненно, вызвали бы отвращение. Впрочем, идею с особняком она забраковала сразу, как и мысль о любой недвижимости со словом «элитный» в описании.

– Где ты хочешь жить? – спросил он, когда они наконец признались друг другу, что хотят сохранить ребенка. – Нам открыт весь мир.

– В каком-нибудь нормальном месте.

Фиби никогда не бывала в особняке в Малибу: ее не приглашали. Но она много про него слышала. Мама и Рози рассказывали про остекленные террасы, про панорамный бассейн, про охраняемые ворота, ограждающие владельцев от плебеев – за исключением горничной, тренера, садовника, повара и чистильщика бассейна. Ничего такого ей не хотелось.

– Я хочу жить у моря. Хочу нормальную жизнь с искусством, вкусной едой и друзьями, много воды и неба.

Она всей душой полюбила Брайтон. Если точнее, Хоув.

В плане поиска друзей худшего времени для переезда они выбрать не могли. К счастью, Фиби удалось записаться в местное общество АА и найти куратора до начала карантина, однако круг ее общения по большей степени ограничивался такими же анонимными алкоголиками.

Но в последнее время она начала понемногу обрастать новыми знакомствами. Однажды на детской площадке разговорилась и обменялась телефонами с одной приятной женщиной – и у нее, и у ее мужа оказалось отличное чувство юмора. Йога для беременных проходила онлайн, но после рождения детей они встретились всей группой, и, кажется, по меньшей мере несколько человек не лукавили, заявив о намерении «видеться почаще». Заводить друзей было непросто, и не только из-за отказа от алкоголя: рано или поздно ей приходилось представлять новым знакомым Майкла. После дружеского обмена приветствиями многие предполагали, что встречали его в супермаркете или на местных соревнованиях по мини-футболу, или говорили что-нибудь вроде: «Надо же, ты просто одно лицо с этим, как его… актером». После чего наступал неловкий момент, когда они осознавали, что видели его ни в каком не супермаркете, а на экране; что он и есть этот-как-его-актер. Временами до Фиби долетали обрывки разговоров: «весь Твиттер обсуждает», «фото с Боро-маркета, где они держатся за руки», «да, ее сестра!». Она старалась относиться к этому спокойно. В конце концов, она знала, на что шла, с чем придется мириться, когда они вместе приняли то решение, сидя в машине у клиники Мэри Стоупс[18]. Клара была еще слишком мала, чтобы замечать взгляды окружающих, когда Майкл катил ее в коляске по улице. Но Фиби опасалась, что отцовская известность может сказаться на детях в будущем. Впрочем, обычно люди держались вежливо и уважали их личное пространство; лишь изредка кто-нибудь просил разрешения сделать селфи – и еще реже с тех пор, как Майкл подписал страховой договор, обязующий его во время съемок носить маску в общественных местах. Когда к ним все-таки подходили с просьбами, Фиби старалась ничем не выдавать раздражения. Конечно, людирадуются, когда узнают на улице какую-нибудь знаменитость. Достаточно вспомнить, как она сама отреагировала, когда заскочила за кофе и обнаружила, что стоит в одной очереди с Ником Кейвом. Хочешь вкушать плоды популярности и делить жизнь со знаменитостью – придется смириться с некоторыми неудобствами.

Иногда узнавали и ее саму. Гораздо реже, чем Майкла, но, как выяснилось, в окрестностях Брайтона проживала немалая часть ее читателей. Несколько раз к ней даже подходили с просьбой подписать мемуары для себя или друга, переживающего сложный период.

Книга.

Оглядываясь назад, она понимала, что стоило писать ее чуть позже, с большей дистанции, имея за плечами длительный опыт лечения. Но, поговорив с другими писателями, она осознала, что мало удачно подобрать момент; что идеального времени написать о самых унизительных периодах своей жизни просто не существует. Остается лишь надеяться, что твой опыт поможет кому-то еще.

Как бы то ни было, Фиби не интересовало, что люди думают о ее прошлом. Она писала не ради одобрения.

Но ей хотелось бы, чтобы книга понравилась маме.

Хотелось, чтобы мама поняла, почему она вообще ее написала. Что она сделала это не для того, чтобы ее опозорить. Что, если на то пошло, вся эта книга была признанием в любви к ней.

Но мама этого не увидела. А может, не захотела увидеть.

Дело осложнялось еще и тем, что мама прочла ее мемуары, когда весь мир закрылся на карантин, а неделю спустя Иэна увезли в больницу и подключили к ИВЛ.

Оставалось лишь надеяться, что, когда мама оттает и они смогут нормально поговорить – лично, а не по осточертевшему «Зуму», – ей удастся втолковать, что мемуары – это не констатация фактов, а точка зрения. Что история, рассказанная от лица одного из героев, – это лишь часть истории.

Конечно, мама знала это и без нее.

Это стало для Фиби большой неожиданностью: ее мать, сама журналистка, казалось, не могла понять, почему Фиби написала то, что написала. Впрочем, как она выразилась в книге, которая причинила матери столько боли, Мэри давно оставила настоящую журналистику. Ее колонку житейских советов увлеченно читали по всей Восточной Англии, а сама Мэри считалась местной знаменитостью, но это всегда был компромисс. Компромисс во всем.

Да, Фиби написала о том, как была несчастна: она, ее сестры, все их поколение. Несчастна до такой степени, что пыталась разрушить себя, невзирая на все компромиссы, на которые пришлось пойти ее матери, на все жертвы, которые она и столько женщин принесли ради своих детей. Но при всем своем самоуничижении, при всем осознании собственной ничтожности Фиби никогда не ставила это матери в вину. Всем хорошим в себе и в своей жизни она была обязана Мэри.

Она написала об этом из чувства благодарности.

Это был ее способ сказать спасибо.

Она могла бы написать об отце и его головокружительном взлете от сына работника химчистки до человека, имя которого известно всей стране, о том, как это подстегнуло ее искать свое место в жизни. Но об этом писали многие. Историй успеха – сотни. А вот историй жертвенности… Как насчет, например, истории о женщине, которая отказалась от себя ради интересов неверного мужа и своих обласканных, выращенных в тепличных условиях дочерей?

– Я не жертва, Фиби, слышишь? У меня была полноценная, насыщенная, счастливая жизнь и карьера. – Голос матери дрожал. – Это был мой выбор, мое решение. Возможно, моя жизнь сложилась не так, как я представляла. Но она пока не закончилась, и у меня, слава богу, все еще впереди.

Вот именно, хотелось закричать ей. Именно это я и пыталась сказать! Но она промолчала. Она была так потрясена яростью в голосе матери, что вообще ничего не сказала.

– Ты утверждаешь, что написала о своей жизни, Фиби. А по-моему, просто высказываешь свое мнение о том, как жили другие.

В гостиной на первом этаже заиграла вступительная тема вечерних новостей, и Фиби почувствовала, как из мышц уходят остатки напряжения, как вытягиваются шейные позвонки: если он включил новости, значит, Альби уже спит. Она услышала легкие шаги Майкла на лестнице и почти сразу – негромкий стук в дверь, два коротких удара костяшками. Дверь приоткрылась, и в щель просунулось его красивое улыбающееся лицо.

– О-о-о! Сю-сю! – Он вытаращил глаза: термином «сю-сю» их дочь обозначала материнскую грудь.

Она прикрыла грудь мыльной рукой.

– Маме нужно побыть в тишине.

– Извини. – Он закрыл глаза ладонью. – Просто хотел сказать, что показывают твоего отца. Он подключился через «Зум» из свободной комнаты у Мэри, сияет на весь экран.

– Так странно.

– Сама ты странная. – Он выглянул сквозь раздвинутые пальцы.

– Не спорю. Сейчас смою шампунь и выйду.

– Я поставил чайник. С ромашкой?

– Да, пожалуйста.

Он послал ей воздушный поцелуй и с щелчком затворил за собой дверь; до Фиби донеслись его удаляющиеся шаги, приглушенные сизалевым ковриком на лестнице.

Не отнимая руку от груди, Фиби обхватила себя второй и обняла. Крепко сжала свое тело. Красивое, здоровое тело, которое, несмотря на все ее издевательства, произвело на свет двух прекрасных, безупречных детей.

Как это возможно?

Чем она заслужила это счастье – эту жизнь?

Она старалась ценить это чувство, наслаждаться им всякий раз, когда оно захлестывало ее. Всякий раз, сознавая, что наверху спят дети, а любимый мужчина и лучший друг заваривает ей травяной чай в этом чудесном доме начала девятнадцатого века, где почти из всех комнат видно море, она понимала, что в мире нет женщины счастливее нее. Она старалась быть благодарной Богу, вселенной, науке – короче, всему, что подарило ей второй шанс, позволило жить и любить.

Но признавать это чувство означало признавать и его тень.

Помнить, что ее радость родилась из чужой беды. И она все еще не вполне убеждена, что заслуживает этого счастья.

Долгое время она не верила, что заслуживает Майкла.

Фиби часто гадала, как все могло сложиться, если бы она осмелилась в это поверить. Если бы не промолчала в тот момент, когда впервые осознала, что любит его.

Рейс на Пхукет они пропустили из-за нее. Майкл предложил наскоро перекусить и пораньше лечь спать, но Фиби непременно хотела посмотреть Каосан-роуд. Она выходила из номера последней и, очевидно, забыла запереть дверь: когда они вернулись в хостел под утро, выяснилось, что их рюкзаки пропали.

Если бы она заперла дверь, они бы успели на рейс. И оказались на том самом пляже.

Фиби сидела в гостинице при аэропорте, которую вместе с обратными билетами забронировал для них отец, и смотрела «Си-эн-эн», когда начались новости. Помнится, Майкл вышел из ванной комнаты и сел на кровать рядом с ней. Положил ей на спину руку, еще влажную после душа. А потом – она позволила себя обнять. Они столько раз спали в одной постели, но никогда – в обнимку. Поначалу было неудобно: его плоский живот, прижатый к изгибу ее талии, непривычный запах сырости от его тела. А потом Фиби стало спокойно. Она до сих пор помнила то ощущение.

Она протянула руку и погладила его по мягкой коже на внутренней стороне предплечья. В животе екнуло. Она подняла глаза – его лицо сонно разгладилось, и она открыла было рот, чтобы произнести то, что хотела сказать. Но тут он втянул носом воздух. Коротко, неровно. Он не спал.

Если бы она тогда не замешкалась. Если бы не молчала, выжидая, пока он заснет. Если бы нашла в себе храбрость сказать ему о своих чувствах. Может, тогда эти двадцать лет принесли бы им всем меньше боли? Или, наоборот, больше? Были бы они сейчас вместе? Или он все равно женился бы на Эмме?

Эмма.

Нельзя про нее думать. Расковыривать эту болячку. Тыкать пальцем в рану.

Но удержаться было невозможно. Фиби часто думала о сестре. Чем она занимается? Как себя чувствует? Что случилось с письмами, которые она отправляла Эмме? Прочла ли та хоть одно? Или кинула в комод поверх других нераспечатанных конвертов? Или просто выбросила в мусор?

Фиби покатала золотую буковку по цепочке на шее, опустила руку и нащупала чуть выше лобка серебристо-фиолетовый шрам.

Думать о сестре было больно.

Думать о себе – тоже.

Ее мучил стыд.

«Может, это и к лучшему».

Надо быть последней дурой, чтобы ляпнуть такое кому угодно. Но чтобы родной сестре. Сестре, которая пережила столько безуспешных попыток завести ребенка.

Она была пьяна. Необходимость притворяться опустошила ее. Целый день ей приходилось делать вид, что все нормально, что вечеринка на пляже способна притупить боль от потери Лиззи, и поэтому она пила. Пила до блевоты, до беспамятства, так что уже не могла сказать, с чего началась ссора, да и саму ссору толком не помнила. Помнила только, как произнесла эти слова.

– Может, это и к лучшему, что они не приживаются. Ты была бы ужасной матерью.

Она помнила, как Рози схватила ее за плечи и вытолкала в кухню. А Иэн – Иэн, который только что потерял жену, – сказал, что ей пора закругляться. Она помнила лицо Эммы – в нем не было гнева, в нем вообще ничего не было. Пустое, закрытое лицо.

Это лицо закрыто для Фиби до сих пор. И, наверное, уже никогда не откроется.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Узнав о предстоящей свадьбе мамы и Иэна, Фиби страшно обрадовалась. В первую очередь, конечно, за маму. Но и за себя тоже, потому что событие такого масштаба Эмма проигнорировать не могла. Она не пропустит мамину свадьбу, даже если придется находиться в одном помещении с Фиби и Майклом. С Кларой. И тогда, если Эмма услышит от нее эти слова, если позволит ей извиниться, есть шанс получить прощение. Фиби думала – надеялась, – что в присутствии Клары сестра смягчится. Но потом бабушка сломала бедро, грянула пандемия, Иэн заболел, и торжество пришлось перенести. И хотя Фиби знала, что свадьбу планируется устроить в сентябре, перед отъездом в Шотландию, достаточно очередной коронавирусной волны, чтобы все ее надежды рухнули.

Нужен был запасной план.

Она вспомнила письмо от адвоката Эммы. Представила эмбрионы, замороженные клетки сестры и Майкла. Эти комочки надежды хранятся где-то в Калифорнии, а всего в нескольких милях лежит на коврике для йоги ее сестра, кипя от гнева в шавасане.

Она окунулась с головой в последний раз и выдернула пробку. Мыльная вода начала уходить. Фиби полежала с минуту, чувствуя, как распаренная кожа покрывается мурашками.

Надо попробовать еще раз.

Она с тихим стоном поднялась и вылезла из ванны.

На этот раз она отправит открытку. И приклеит к ней вырезку из колонки с прошлой недели.

Может быть, Эмма и читала ее слова – в газете или даже, как предполагала мама, в книге. Но Фиби в это не верилось. Если бы прочитала, то уже сделала бы шаг навстречу. Зная, как сильно Фиби любит ее, разве могла она не найти в себе силы простить?

Да, подумала она, закручивая волосы в полотенце.

Завтра же она отправит открытку.

Потому что ее идеальная жизнь не будет по-настоящему идеальной, пока в нее не вернется Эмма.