Фиби наклоняется к Майклу, обвивает руками его шею. После потных, разгоряченных от танцев людей, с которыми она обнималась в доме, Майкл на ощупь неподатливый и холодный.

– Чего сидишь тут один? «Блок Пати» пропустил!

Майкл берет ее за талию, выразительно смотрит в лицо. Его глаза блестят в свете гирлянды и, замечает она, как будто налились кровью.

– Что?

Он неопределенно кивает себе за спину. Предлагает уединиться? Почему бы и нет. Перепихнуться по-быстрому где-нибудь за домом, в серебристом свете луны… Она улыбается, накрывает его ладони своими, ведет по расшитому пайетками комбинезону вверх, к груди.

– Сперва тебе придется снять с меня чешую. Чувствую себя огромной серебряной рыбой.

Она смеется.

– Не ори, разбудишь ребенка.

Фиби вздрагивает от неожиданности, но тут же понимает, что это Эмма. Она сидит в бабушкином кресле всего в нескольких ярдах от них. Эмма, ее старшая сестра, которая не разговаривала с ней пять лет и оставляла без ответа все письма, держит ее сына. Укачивает Альби.

Фиби отпрыгивает от Майкла – как будто достаточно разорвать объятия, чтобы стереть воспоминания о близости, царившей между ними пару секунд назад.

Она смотрит на Майкла. Тот сосредоточенно разглядывает свои туфли.

Тогда Фиби переводит глаза на Эмму. Лицо пустое, как из камня высеченное. Такое же, как с момента ее приезда.

У нее падает сердце.

Она прервала их. Помешала чему-то между Майклом и Эммой.

Надо взять себя в руки. Они разговаривают. Хорошо, пускай поговорят. Ей не о чем беспокоиться. Для паники нет причин. Сейчас она заберет сына и оставит их вдвоем. С первой секунды, подобрав лежащее на коврике приглашение, она знала, что этот разговор неизбежен. Так что она сейчас уйдет. Не будет смущать Эмму, не будет навязываться. Пусть сама решает, с кем ей комфортно общаться, кого она согласна простить. Эту тактику она избрала еще дома и до сих пор успешно ее придерживалась. И хотя с того момента, как Фиби увидела сестру у калитки, она умирала от отчаянного желания броситься Эмме на шею и молить о прощении, она знает: если она надеется когда-нибудь возобновить общение, нужно дождаться, пока Эмма сделает первый шаг.

Но теперь она видит ее стеклянные глаза, дорожки от слез на щеках и поплывший макияж и совершенно теряется. Вместо того чтобы забрать ребенка, мирно спящего на руках у сестры, она стоит неподвижно и смотрит прямо в глаза, неотличимые от ее собственных.

– Ты плачешь.

Этот очевидный вывод вырывается сам собой, прежде чем она успевает себя остановить.

Эмма опускает глаза, утирает щеки ладонью. Отодвигает от себя младенца.

– Возьми его. – Она протягивает ей Альби, глядя в сторону. – Пойду в дом.

Фиби забирает у нее спящего сына, и Эмма рывком поднимается с кресла. Смотрит куда-то между Фиби и Майклом, кивает. Забирает со стола бокал красного вина и идет к дому.

– Майкл?

Майкл отрывает взгляд от спины Эммы и поворачивается к ней.

Она чувствует, как грохочет в груди сердце.

Майкл шагает ближе, накрывает ладонью макушку младенца, потом наклоняется и целует Фиби, прижавшись лбом к ее лбу. На секунду ей становится тепло и спокойно. А потом сердце сжимается от ревности.

– Почему она с тобой разговаривала? На меня она даже смотреть не может.

Он медленно, с присвистом выдыхает и, отстранившись, трет лицо ладонью. Пожимает плечами.

– Фибс… – Он разводит руками.

Она отворачивает лицо, но Майкл мягко берет ее за подбородок, заставляет посмотреть в глаза.

– Поговори с ней.

Он наклоняется, забирает у нее ребенка.

– Иди ко мне, дружок.

Фиби ежится, выпустив из рук теплое тельце сына.

– Чаю?

– Я пыталась найти в кухне чайник. Сколько помню, стоял на одном месте, а теперь его куда-то уволокли.

– Я заварю. С ромашкой.

Он подмигивает.

Фиби, не отрываясь, следит, как он исчезает в переливающихся огнях кухни за оранжереей, и тут же ее внимание притягивает окно крайней спальни, где вспыхивает свет. В окне четко виден силуэт Эммы – точно манекен в жутком викторианском кукольном домике. Фиби смотрит, как сестра проводит ладонью по волосам, закрывает лицо руками. Неужели все еще плачет?

Ее переполняет жалость, и она вдруг осознает, что всегда представляла Эмму в гневе. Сколько бы раз она ни фантазировала, как прилетает в Калифорнию, перемахивает через забор под прицелом камер видеонаблюдения, звонит в дверь и подставляет ногу, не давая захлопнуть ее перед собой, как вламывается в дом, чтобы заставить сестру себя выслушать, никаких дорожек от слез в ее воображении не было: она всегда представляла Эмму собранной, ухоженной и пылающей от ярости – в точности такой, как сегодня днем. Возможно ли, что она неверно истолковала ее эмоции?

В свете потолочной лампочки видно, как Эмма отнимает ладони от лица и утирает слезы. Потом наклоняется и на секунду исчезает из поля зрения, а когда появляется в окне снова, на плече у нее висит дорожная сумка. Она отходит к двери и, положив ладонь на выключатель, оглядывает напоследок комнату. Время идет: тридцать секунд, минута. Она словно стремится запомнить каждый уголок, каждую деталь. А потом свет гаснет, и внутри Фиби вскипает адреналин.

Ей даже не пришло в голову, что Эмма может уехать раньше, чем у них появится возможность поговорить. Не могла же она пересечь полмира и не обнять сестру хоть раз?

Время на исходе. Она-то думала, что впереди целый день, целое воскресенье, а то и понедельник, что им еще предстоит вместе паковать вещи, перебирать содержимое книжных полок и делить любимые детские книжки.

Она думала, что нужно подождать, пока Эмма сделает первый шаг, а не бросаться ей в ноги с извинениями. Понимала, что не должна портить матери праздник, торопя события, но в глубине души почти не сомневалась, что все получится, что рано или поздно – скажем, когда они окажутся вдвоем в маминой машине, груженной коробками и пакетами с одеждой и посудой, на пути в «Кансер Рисёрч»[17], – ей выпадет шанс сказать сестре, как сильно она скучает.

Несмотря ни на что, она верит, что, если подобрать правильные слова, если выбрать нужный момент, они непременно помирятся, как мирились после каждой ссоры, и все станет как прежде. Но если Эмма сейчас уедет, этому не бывать.

Отрежу ей путь, думает она и бросается караулить у калитки. Отберу у нее ключи от машины. Эмме все равно нельзя за руль, она весь вечер пила. Фиби замирает на секунду, когда до нее доходит ироничность этой идеи: она отбирает ключи у Эммы, потому что Эмма перебрала с алкоголем. Все-таки жизнь и правда не больше и не меньше, чем набор одних и тех же сценариев, которые повторяются с различными вариациями.

В голову приходит паническая мысль: что, если Эмма выйдет через парадную дверь?

Нет, это слишком очевидно, ей придется пройти через гостиную. Стоит маме, да и вообще кому угодно заметить, что она с вещами, как сумку тут же отнимут и подсунут вместо нее очередной бокал шампанского. Рози скорее повиснет у нее на шее и будет висеть несколько дней, чем позволит Эмме уехать.

В темноте у стены Фиби различает силуэт Эммы, кремовое пятно ее брючного костюма светится на фоне темного кустарника. Эмма держится края сада. Фиби хорошо знает этот старый трюк: свет от дома не добивает так далеко, и, если бы не мириады огоньков, пляшущих среди ветвей над головой, она бы с легкостью добралась до поля за домом незамеченной.

– Эми?

Эмма вскидывает голову, как олень в свете фар. Ее макияж смазался, от ресниц до подбородка тянется два черных потека.

Перед глазами встает четкое, почти осязаемое воспоминание.

Нависающее над ней лицо Эммы с поплывшей тушью. Голос Эммы. Хриплый, надломленный, как у курильщицы с сорокалетним стажем. «Фиби? Фиби!» Прикосновение ее теплой ладони к мокрой холодной щеке, жесткая эмаль ванны под спиной. Привкус желчи в горле, звонок, сделанный некоторое время назад, механическое «Оставьте сообщение после звукового сигнала» и собственное «Прощай».

Чувство вины так сильно, что Фиби хочется выхватить у Эммы ключи и самой рвануть к машине. Но она не двигается с места, позволяет этому чувству проникнуть глубже, пропускает его через себя и, вместо того чтобы бежать, смотрит на сестру и говорит:

– Не уезжай, Эми.

– Мы обещали.

– Я всего лишь прошу тебя положить сумку и выслушать меня.

Ее дыхание становится мелким и частым. Она пытается взять себя в руки, дышать всей грудью, чтобы паника была не настолько очевидна.

Поднимается ветерок, и огоньки в ветвях приходят в движение. Со стола срывается какая-то бумажка, кружит в темноте, как голубь, выпорхнувший из цилиндра фокусника.

Эмма снимает сумку с плеча, ставит на траву и садится на фортепианный табурет. Фиби выдыхает, опускается на обеденный стул напротив и разворачивается к Эмме лицом.

Обе молчат.

Над головой шелестят на ветру листья.

– В Лос-Анджелесе тоже жарко?

– Не так, как в прошлом году. Но вообще да. Жарко.

– Мы пытались с тобой связаться. Во время пожаров. Майк сказал, горело совсем недалеко от… от того места, где ты живешь.

Эмма кивает, не глядя на нее.

Фиби оглядывает стол. Все заставлено бутылками, в каждой – недопитое вино. Нестерпимо хочется схватить одну и присосаться к горлышку. Она представляет, как методично допивает все остатки, один за другим опрокидывает в себя бокалы с недопитым вином.

Она судорожно вздыхает и снова переводит взгляд на сестру.

– Мне так жаль, Эми…

Эмма вскидывает ладонь. Мир вокруг замирает.

– Я читала твою книгу.

Сердце Фиби начинает колотиться где-то в горле.

– Писательница из тебя лучше, чем актриса.

Фиби сглатывает, пытаясь смочить пересохшее вдруг горло. Это не то, чего она ожидала. К такому она не готовилась.

– Как мама отреагировала?

Фиби закусывает губу.

Эмма издает негромкий звук – смеется? Или просто прочищает горло?

– Рози говорит, ты разбила бокал.

– Я поставила его на раковину, пока писала. Он упал.

Они наконец встречаются взглядом. Сознательно, твердо.

– Я не пила. Клянусь.

– У тебя прекрасная семья, Фиби.

Она зажмуривается. Пытается остановить подступающие слезы. Слишком поздно, щеки уже мокрые.

– Мне ужасно жаль.

– Постарайся не просрать свое счастье.

– Я…

– Не надо, Фиби. Слишком поздно.

В груди больно.

Она знала, что такую возможность исключать нельзя и даже личная встреча не гарантирует, что это молчание, эта глухая стена будет разрушена. Но все равно удивляется силе своего горя. Жуткому осознанию, что эта женщина, которую она любит всем сердцем, которая сидит так близко, что можно коснуться рукой, навсегда изгнала ее из своей жизни.

– Вот вы где! – долетает до них голос Рози. Она несет поднос с бокалами, кружками и бутылкой виски. – Я же вам до сих пор кольцо не показала!

Она доходит до стола, ставит поднос. Бокалы негромко звякают. Рози обводит их взглядом.

– О боже. Что здесь происходит? Пожалуйста, не говорите, что у вас серьезный разговор. Только не сегодня.

Фиби отводит волосы со лба. Поднимает глаза и видит, что Эмма повторяет ее жест.

– Вы двое! Слов нет! Четыре – нет, пять лет прошло, а вы снова за свое, стоило отвернуться на минутку! Когда же вы признаете, что не все в мире вертится вокруг вас?!

– Рози… – Фиби тянет к ней руку.

– Нет, Фиби. Хватит. Сегодня у Мэри свадьба. Мне только что сделали предложение! Хоть раз, слышите? Хоть раз подумайте о других. Вы вообще понимаете, как ваша жизнь выглядит со стороны? Вы обе, можно сказать, шикарно устроились. И да, я в курсе, что не все так радужно. Ты алкоголичка. Я тебе очень сочувствую, правда. А ты – бедняжка Эми, ты потеряла ребенка, своего славного малыша, и это очень грустно. Очень. Мне ужасно жаль, что так вышло. Нам всем жаль. А тут еще эта ситуация с Майклом. Понимаю, хреново, что вас угораздило влюбиться в одного человека. Неловко получилось. Просто ужасно. Слов нет. Но знаете что? Все это вообще не имеет значения! Мир катится в пропасть! Все, кого мы знаем, когда-нибудь умрут! В Европе воюют. Людям не на что купить еду. Не на что обогреть детей. Дерьмо случается со всеми – мне ли не знать, я в своей жизни столько дерьма повидала. И все, кого я знаю, тоже. Последние годы и вовсе творится какой-то ад. Но я хожу к психотерапевту – и вам бы не помешало – и учусь двигаться дальше, что бы ни случилось. Я делаю свою работу. Пытаюсь помогать. А Даниял хочет… – Рози подносит руку к глазам и, прищурившись, вглядывается в кольцо. Фиби замечает, что она слегка покачивается. – Хотя… нельзя строить жизнь вокруг мужчины. Ну, не мне вас учить. Твоя жизнь – это только твоя ответственность. И… – Она на секунду закрывает лицо руками. – Черт, потеряла мысль. Короче, к чему это все: разберитесь со своими тараканами, сестрички. – Она падает на стул и начинает отвинчивать крышку с бутылки виски. – Только не сегодня. Сегодня у Мэри праздник. И у меня тоже. Это наш день.

Фиби косится через стол и ловит взгляд Эммы. Губы сами собой растягиваются в улыбку, и она видит, что Эмма тоже улыбается. Фиби чувствует, как трясутся плечи и сокращаются мышцы живота, начинает дышать часто и прерывисто, через нос, и наконец не выдерживает. Ее клекочущий смех разносится по саду, взлетает над ивовыми ветвями, и тут же к нему присоединяется другой. Столько лет она билась, безуспешно пытаясь вспомнить этот смех. Но теперь узнает его мгновенно, подобно тому, как, услышав по радио давно забытую песню, с первых секунд вспоминаешь слова.

– Да-да. Я напилась. Обхохочешься. Но вы знаете, что я права. Назовите мне хоть раз, когда я ошибалась. – Рози поднимает бокал, и ее лицо, освещенное пламенем свечей, расплывается в широченной улыбке. – Ваше здоровье.

Мягкий барабанный шелест какой-то из песен «Битлз» просачивается в сад и заполняет каждый сантиметр пространства между ними.