Майкл свернул на Пятую авеню, натянул пониже шапку и зарылся носом в шарф. Было холодно. Холодно по-нью-йоркски. Солнце, ясное голубое небо – и промозглый, пронизывающий до костей ветер.

Ветер щипал его за кончики ушей, заставлял прятать кулаки поглубже в карманы пальто. Надо будет купить шапку с ушами. Красную, как у Холдена Колфилда.

Он дошел до перекрестка и остановился на светофоре; мимо проносились машины.

Краем глаза заметил движение слева: за ним наблюдали. Две молоденькие девушки, цепляясь друг за друга, таращились на него во все глаза.

Он чуть не застонал, но быстро взял себя в руки, натянул поверх страдальческой гримасы широкую улыбку и кивнул.

– Веселого Хэллоуина, дамы, – сказал он и для верности подмигнул.

Прежде Майкл считал выражение «до дрожи в коленях» преувеличением. Но за последние несколько лет ему каждый день приходилось убеждаться в точности этой формулировки. Девушки ахнули и буквально вплавились друг в друга, как дрожащее двухголовое существо в пуховике.

– И вам! Мы ваши фанатки!

Он вежливо кивнул, снова улыбнулся и зашагал через дорогу. За спиной возбужденно захихикали.

На тротуарах было людно. Пришлось умерить шаг, чтобы ни в кого не врезаться; в привычный поток туристов и местных вливались толпы тех, кто добирался до острова по мосту и тоннелю. Люди шли на поклон богам потребления и тыквенного латте. Едва на Манхэттен опустятся сумерки, они достанут из пакетов свои дьявольские рожки, зеленые парики и остроконечные шляпы и присоединятся к уличным гуляниям.

Он и сам был здесь чужаком. Приехал в город всего на день, а уже завтра придется вернуться к идиотам, которые и за пределами съемочной площадки продолжают отыгрывать моральных уродов, чтобы как следует вжиться в роль.

Одним из немногих преимуществ этого адского проекта была близость к Нью-Йорку.

Таково было удивительное свойство его странного образа жизни: даже худшие из ролей, когда он чувствовал себя безвольной марионеткой, которой тычут в лицо камеру, сопровождались исключительными привилегиями. В этот раз, помимо баснословного гонорара, его отдушиной стал понимающий завпост и удобный доступ к скорому поезду до Нью-Йорка. Поезду, который увез его прочь от нытиков и див, промчал сквозь утопающий в желтой листве северный Нью-Йорк и доставил в самое сердце города – Центральный вокзал с его арочными окнами, из которых лился солнечный свет, и золотыми созвездиями на высоком бирюзовом своде.

С тех пор как Фиби перебралась в Нью-Йорк, они взяли за обыкновение встречаться на вокзале. Чтобы Фиби не приходилось подбирать Майкла в аэропорту, а Майклу – трезвонить в домофон и подниматься пешком на четвертый этаж, они выбирали удобный день и время и встречались где-нибудь в закоулках вокзала. Это был один из их маленьких обрядов. Покупать друг другу плетенки с корицей в «Фитцбиллиз» после очередного неудачного романа. Ходить друг к другу на премьеры и всегда брать билет в первый ряд. Когда Фиби ушла в журналистику, вместо этой традиции Майкл придумал новую: теперь он читал все ее колонки и отписывался о своих впечатлениях.

Если рассказать ей на Центральном вокзале, рассудил он, эффект будет еще сильнее. Так оно и случилось. Правда, эффект оказался не таким, какого он ждал.

Они условились на семь.

Поезд прибывал в шесть тридцать пять, и он планировал скрасить ожидание бокалом шампанского с устрицами.

Поезд приехал по расписанию, и все шло по плану, не считая минутной задержки в шепчущей галерее, где он встрял в пробку из-за зевак: очередной оригинал, наверное, двадцатый за день, решил сделать предложение руки и сердца под выложенным елочкой сводом. Все складывалось в соответствии с его замыслом. Но когда он изучал меню, вывешенное за баром на маленьких дощечках, разрываясь между дюжиной гигантских устриц и двумя дюжинами обыкновенных, голос Фиби за спиной произнес его фамилию.

По надкусанной оливке на дне пустого бокала рядом с ее записной книжкой и по некоторой текучести движений, которую Майкл отметил, когда она поднялась его обнять, он заключил, что Фиби сидит в баре уже давно.

– Привет, Фибс.

– Что-то ты отощал, Реджис.

Она чмокнула его в щеку. Пахнуло водкой.

Они сели, Майкл заказал им по мартини и тарелке устриц на усмотрение официанта. Фиби вскинула бровь.

– А что твоя девушка думает по поводу того, что ты на другом конце страны угощаешь коктейлями и устрицами женщину сомнительных моральных качеств?

Вот он, идеальный момент. Лучше не придумать.

– Не поверишь, Фибс, я как раз об Эми хотел поговорить.

Он допускал вероятность, что новость станет для нее шоком, что она может поднять его на смех или нагрубить. Но он и подумать не мог, как она расстроится.

В какой-то момент, рассуждал он, такая вероятность должна была прийти ей в голову. В конце концов, они с Эми встречались уже два года. Он знал, что идея «остепениться» была Фиби глубоко противна, но она не могла не понимать, что близится время, когда они начнут задумываться о следующем шаге. Они уже не дети, Эмме через несколько дней исполнится тридцать три. Кому-то мысль о браке, о детях, о совместной жизни может показаться естественной, скучной или – как там она выразилась? – «банальной».

Кому-то вроде Фиби с ее случайными связями, открытыми отношениями и бесконечными подколами на тему ответственности. Но она забывала одно: если она упадет, рядом будет семья, которая смягчит удар, как огромный батут вроде того, которым он пользовался в спектакле про пожарных. Ему тоже хотелось иметь семью. Хотелось того, что в ее глазах было «скучным». Грязных подгузников. Ночевок на диване. Ранних подъемов. Вечного недосыпа. Ему хотелось иметь дом, в котором пахнет вчерашним ужином и дыханием любимых людей. Хотелось иметь кухню и длинный деревянный стол с щербинками от вилок и следами цветных мелков, пятнами от вина и подтеками свечного воска. Хотелось состариться в окружении смеха, громких голосов, слез и объятий. И Эмма, кажется, хотела того же.

У него сжалось сердце.

Что ж, совсем скоро он узнает, не ошибся ли.

Он глянул на часы. До назначенного времени оставалось десять минут.

Когда он бронировал встречу с консультантом, ему представлялось, что он придет чуть раньше времени – по-хозяйски завалится внутрь, не снимая темных очков, слегка помятый после бурного прощания с холостяцкой жизнью в компании лучшей подруги, сядет за столик и, как двухметровая Холли Голайтли, будет жевать круассан и потягивать кофе, глядя в окно.

Из его предсказания сбылась только одна часть: похмелье.

Он до сих пор не отошел от неожиданной реакции Фиби. Он-то думал, что она закатит глаза или выскажется про ограниченность гетеронормативного образа жизни, про то, что моногамия – изобретение капитализма, но чего он не ожидал, так это категорического отрицания.

Как будто он сообщил ей, что кто-то умер.

Как будто он объявил ей о расставании.

В его жизни был период, когда он считал, что будет покупать кольцо для Фиби.

Она понравилась ему сразу. При знакомстве Фиби пожала ему руку. Ладонь была горячая, тонкая и до странности длиннокостная. Потом она откинула волосы за спину, засмеялась и сказала: «Прости! Не знаю, что на меня нашло. Просто хотела произвести впечатление, наверно. У мажоров вообще принято обмениваться рукопожатиями? Я переживаю, что меня примут за плебейку».

Ее действительно часто принимали за плебейку. Это их и сблизило.

На самом деле она была мажоркой не в пример Майклу: она ездила на каникулы в Европу и воспринимала готовку как хобби. Но этих различий никто не замечал: узнав, что она окончила обычную школу, другие первокурсники мгновенно теряли к ней интерес.

– Не носила юбку в клеточку и канотье – пролетаешь. Варятся в своем мирке, снобы вонючие, – сказала Фиби, когда они вдвоем не получили желанные роли в «Гамлете» и вынуждены были довольствоваться тем, что дают.

Но именно тогда, в те бесконечные вечера и выходные, заполненные репетициями «Гамлета», Майкл осознал, что по уши втрескался в Фиби Робертс.

– Розенкранц и Гильденстерн мертвы, кайф! – шептала она каждый вечер за кулисами, хлопая его по пятерне, когда они готовились к выходу во второй сцене второго действия.

Он никогда не рассказывал ей о своих чувствах.

Как и она ему. Если, конечно, вообще что-то к нему испытывала.

Конечно, была та ночь.

В гостинице при аэропорте Бангкока. Осоловелые от усталости и притихшие, они ждали вылета домой. Майкл открыл дверь полученной на ресепшене картой, и у него упало сердце. Одна кровать.

Он пропустил Фиби мыться первой, а сам скрепя сердце приготовился провести ночь в ужасно неудобном на вид кресле.

Когда он вышел из душа, то ожидал, что Фиби уже спит. Но она не спала. Она сидела на кровати, подтянув колени к груди, и рыдала перед телевизором, где шли новости.

Он присел на краешек матраса и осторожно погладил ее по спине.

Той ночью они спали в обнимку. Засыпая, он чувствовал, как пальцы Фиби гладят его по предплечью.

Наутро их поглотили хлопоты. После еще одного долгого дня в очередях они наконец пристегнули ремни в салоне «Боинга–747». И, не считая момента взлета, когда они держались за руки, уважительная дистанция между ними была восстановлена.

Вскоре после этого он начал ходить на свидания.

В то время это не составляло особого труда. Он посещал спектакли друзей по магистратуре, а после, когда все собирались в баре, просил познакомить с теми, кто привлек его внимание на сцене. А потом ему и самому начали предлагать роли, и эйфория от осознания, что его ремесло может приносить доход, подпитывалась бесконечной чередой знакомств, дружеских отношений и пылких романов с коллегами по сцене, которые поглощали его без остатка на время работы над постановкой, а когда этот праздник был окончен, таяли без следа. Некоторые из них растягивались на несколько месяцев. Взять хотя бы Зошию. В какой-то момент Майкл почти поверил, что это любовь. Даже не на шутку рассорился с Фиби и несколько дней не отвечал на ее звонки, когда она назвала Зошию его «лицедейкой на недельку». На самом-то деле она была права. Майкл потерял интерес к бедняжке Зош, едва шасси самолета коснулись посадочной полосы в аэропорту Лос-Анджелеса, где ему предстоял первый кастинг в кино.

Переходя Восточную пятидесятую, Майкл задрал голову. Окна Рокфеллер-центра сверкали на утреннем солнце. До Рождества оставалось совсем немного.

Рождество.

Проведет ли он праздники в Суффолке, если Эмма скажет «да»?

Это была его давняя тайная мечта – провести Рождество у Робертсов. Своими глазами увидеть те грандиозные скандалы, которые Фиби пересказывала ему последние десять лет. Выбирать подарки – шесть, восемь, десять штук, – вместо того чтобы просто перевести сестре денег, вручить племяннику открытку с пятидесятифунтовой купюрой и получить в ответ скупое поздравление. Они давно перестали поддерживать иллюзию семейного праздника. В детстве за этим следила бабушка: покупала елку и индейку, украшала дом мишурой, наряжала их с сестрой и вела в церковь на рождественскую службу. Потом бабушка разругалась с викарием, а Симона забеременела, и несколько лет выпали из этой традиции, а в следующие десять лет, не считая той поездки в Таиланд, они отмечали Рождество вдвоем с бабушкой – ели индейку и смотрели телевизор, не накрывая даже праздничного стола. Но в последние годы жизни бабушки у Майкла появились деньги. Несколько лет он возил ее на Рождество в Барбадос, где они загорали на солнышке и бездельничали в пятизвездочном отеле.

Хорошо бы и в этот раз отметить Рождество в тепле, если с Суффолком не сложится. А может, Эмма захочет положить начало их собственной семейной традиции. В собственном доме. В этом году – вдвоем, но в следующем – как знать? – возможно, их уже будет трое.

Где они будут жить?

Особенных предпочтений у него не было. Хотя он всегда представлял себе Великобританию. Но Эмма наверняка захочет остаться в Штатах. По крайней мере до выборов.

Это единственное, что произнесла Фиби прошлым вечером.

– Ты ведь в курсе, чем она занимается? Откуда у нее столько бабла?

Если бы не дикость всей этой ситуации, он бы рассмеялся. Он рассказал лучшей подруге, что собирается сделать предложение ее сестре, а она спрашивает, не смущает ли его этическая сторона ее работы.

– Успокойся уже, Робертс. Я ведь знаю, что вы друг друга любите. Не хватало еще переругаться из-за какого-то анализа данных. Сними шапочку из фольги, ты же сама все время торчишь в соцсетях!

– Блядь, Реджис! Ты же умный мужик, почему ты такой тупой? Это не просто «анализ данных».

За соседним столиком начали коситься.

– Если все так невинно, почему ее самой нет в соцсетях? Она, может, не из плохих ребят, но она помогает им. Неужели тебя это совсем не смущает?

Он попросил ее вести себя потише.

– Не смей затыкать мне рот! Ты прекрасно знаешь, как я все это ненавижу. – Она издала странный животный звук, похожий на рычание, и потерла лицо. Покачала головой, глядя на него с жестким выражением. – Я так в тебе разочарована.

Одним глотком она допила свой мартини и вскочила из-за стола. К тому времени как Майкл оплатил счет, извинился перед соседним столиком и оставил им на салфетке автограф для внучки, ее уже и след простыл.

С тех пор она перестала отвечать на звонки.

Он достал из кармана телефон. Заглянул в сообщения – убедиться, что Фиби ему не писала, а после машинально открыл Инстаграм[16]. От потока уведомлений похмелье резко усилилось. Захотелось набрать Эми. Но звонить Эми было нельзя – по крайней мере до вечера, когда он вернется в отель. Если она услышит на фоне городской шум, то сразу поймет, что он что-то задумал, а ему хотелось, чтобы она ничего не подозревала. Пусть это будет полноценный сюрприз.

Все должно быть романтично, как в кино.

На день рождения Эми он отвезет ее в ресторан в Мехико, о котором она мечтает уже несколько месяцев. Закрытый зал, свечи, музыка, изысканные блюда, а потом он как бы случайно уронит вилку, опустится на колено, поднимет на нее глаза и… От одной мысли сердце забилось чаще.

Может, и хорошо, что Фиби выскочила из бара, прежде чем он успел поделиться с ней подробностями своего плана. Обойдется и без ее театральных рвотных позывов.

Он знал, что Эмме понравится.

Он знал, что Эмма будет в восторге.

Он знал, без тени сомнения знал, что Эмма скажет «да».

В глубине души Майкл до сих пор не уставал удивляться силе своих чувств к Эмме.

Поначалу, когда они только начали общаться в Лос-Анджелесе, он поддерживал связь больше из вежливости. Из вежливости и, откровенно говоря, потому, что общение с ней приглушало тоску по дому. Приятно, когда рядом есть друг, который знает тебя – или, точнее, знал еще до того, как ты «добился успеха».

Но однажды вечером – дело было во вторник, он это запомнил, потому что по вторникам в «Пинк Тако» были акции, – Майкл вдруг понял, что смеется. По-настоящему смеется, от души. И все было таким знакомым: люди, которых они обсуждали, и все, о чем они разговаривали, – чего им обоим не хватает в Америке, что кажется непривычным в Калифорнии, – а еще ее голос. Ее голос был неотличим от голоса Фиби.

Потом они начали спать вместе, и все изменилось. Секс был ошеломительно хорош. В постели, в душе, на полу в кухне – с ней он терял всякое представление о времени и растворялся в неистовом желании, смахивающем на одержимость. А после в ней появлялась непривычная мягкость, и лицо ее становилось открытым, как чистая страница в блокноте. Постепенно она начала выбираться из панциря, обнажать свою уязвимость. Они знали друг друга десять лет, но только теперь Майкл увидел, сколько в ней всего, чего он прежде не замечал. Она была не просто старшей сестрой Фиби – хладнокровной, сдержанной, любящей аргументированный спор. Она бывала разной. Задыхалась в окружении близких, но любила их до безумия. Обожала бегать и каждое утро медитировала. Любила животных – чем мельче и пушистее, тем лучше, – и, когда не могла заснуть, включала на «Ютубе» видео с какими-нибудь зверятами.

Все эти новые удивительные детали пугали его. А еще пугало сходство с Фиби, которое вовсе не ограничивалось голосами. Походка. Золотой кулон в виде буквы. Даже в их чертах, если не обращать внимания на цвет волос, прослеживалось поразительное сходство.

Однажды утром он проснулся в постели Эммы, перекатился на бок, чтобы проверить телефон, и, увидев на экране имя Фиби, почувствовал, как быстро застучало сердце.

Все это ужасно сбивало с толку.

Спал ли он с Эммой, потому что хотел увидеть на ее месте Фиби? Или начал влюбляться в нее именно потому, что она совершенно точно ею не была?

В тот раз он быстро собрался и уехал. Сказал, что занят на съемках. На ее сообщения отвечал односложно: «Класс», «Здорово», «Звучит неплохо» или – хуже всего – «Хорошо тебе отдохнуть».

Подумываю в выходные съездить в Малибу.

Хорошо тебе отдохнуть.

В «Пинк Тако» снова запустили акции по вторникам…

Хорошо тебе отдохнуть.

Он вел себя совершенно по-свински.

Так что ему крупно повезло, что она снизошла до разговора, когда однажды в воскресенье утром они столкнулись в супермаркете.

– Майк!

При звуке ее голоса сердце подпрыгнуло в груди. Он повернулся, и Эмма схватила его за руку.

– Боже мой, это и правда ты!

Он засмеялся, покивал.

– Это и правда я!

– Это ты. – Она наклонила голову, резко посерьезнев, и сжала его руку. – Я скучала.

– Я тоже скучал, – ответил он машинально, но в ту же секунду понял, что сказал чистую правду.

Он подошел ко входу в «Тиффани» и задрал голову. Резной атлант, согнувшись под тяжестью времени, держал на позеленевших плечах массивный циферблат. У Майкла оставалось четыре минуты, чтобы отыскать в глубинах здания «эксперта по бриллиантам», с которым у него была назначена встреча.

В глубине души, еще не омраченной разбитыми иллюзиями, он надеялся, что в этот день Фиби будет рядом. Узнав о помолвке, думал он, Фиби порадуется за него, и они поднимут тост, а потом он попросит ее сыграть роль «подруги жениха», и сегодня утром она поможет ему выбрать кольцо. У них с Эммой, наверное, и размер одинаковый, хотя вкусы, конечно, отличаются.

С другой стороны, было бы ужасно неловко, если бы Фиби начала допытываться у консультанта о происхождении бриллианта.

Он представил себе эту картину и почувствовал, как к щекам приливает краска.

Все-таки хорошо, что он пришел один.

К тому же можно будет упомянуть об этом в разговоре с Эммой. Ей будет приятно, подумал он. Что он выбрал кольцо сам, без чужих советов.