Майкл напряженно изучает лицо Эммы, силясь понять ее реакцию. Ничто не выдает ее чувств, но Майкл знает, что они есть, просто спрятаны за маской. Они знают друг друга столько времени, что эти приемы на него уже не действуют. Даже в тусклом свете гирлянды он безошибочно распознает ее «рабочее лицо».

– Нет, – говорит она коротко, словно ставит точку.

Это слово отдается по всему телу, пульсирует в жилах. «Нет» – хорошее слово. Нет, он не позволит закончить разговор вот так. Он заслуживает объяснения. И она это знает. Он готов терпеть такое от людей, которые не понимают. Стерпит и холодность, и неприязненный изгиб губ, сложенных в слова приветствия, и вскинутые брови, и молчание, которым встречают его появление. Пусть считают, что он слабак, который думает членом вместо головы, что он, наверное, изменял ей годами, пока не попался. Ему плевать, что о нем думают. Пусть воображают что угодно, лишь бы он мог проговорить это с теми, кто знает, что произошло на самом деле. А Эмма – одна из немногих, кто знает, и ему важно, чтобы она его услышала.

– Почему ты так поступила, Эми?

Она мотает головой. Зажмуривается.

– Я ведь тоже потерял ребенка, Эмма. Это был и мой ребенок.

В носу начинает щипать, и он понимает, что сейчас снова заплачет.

Он представлял этот разговор сотни, нет, тысячи раз, и в своем воображении ни разу не плакал. Сколько бы времени ни прошло, понимает он теперь, ужасно наивно было допустить хоть на секунду, что обойдется без слез.

– Мой сын. – Он утирает нос. – Это был и мой сын.

Он шумно вздыхает, пытаясь взять себя в руки. Утирает лицо рукавом.

Эмма отводит взгляд, смотрит на его спящего сына, свернувшегося у нее на руках.

– Мне тоже было больно.

– Знаю.

Ее голос звучит так тихо, что он сомневается, не послышалось ли ему. Но тут она едва заметно кивает.

– Ты была мне нужна, Эми. Мне тогда казалось, что ты тоже умерла.

Она поднимает голову – в ее глазах стоят слезы.

– Почему ты так поступила?

Она наклоняет голову, и по ее щеке скатывается слезинка, оставляя мокрую дорожку, поблескивающую в свете гирлянды.

– Мне кажется, если бы я этого не сделала, мы оба остались бы несчастны до конца жизни.

У него вырывается всхлип.

Какого ответа он ожидал?

Точно не этого.

– А теперь ты счастлив. Мне так кажется.

Она берет его за руку. Переплетает свои длинные пальцы с его, и Майкла накрывает волна облегчения. Он зажмуривается, впитывая тепло ее ладони.

Над ними шелестят ивовые листья.

Всякий раз, когда он слышит этот звук, на веранде ли паба или в парке на прогулке с детьми, он возвращается сюда, под это дерево.

Ему девятнадцать, он пьян и сыт, весел и влюблен. Влюблен во всю эту семью. В оливки с хлебными палочками перед обедом, в вино на столе. В разговоры о книгах, политике и поп-звездах, в перепалки, слезы и смех. Господи, этот смех. Все его воспоминания, где он рыдает от смеха, связаны с Фиби.

Фиби.

На него накатывает жаркая волна стыда от осознания, что они все еще держатся за руку с Эммой.

Эмма. Женщина, разбившая ему сердце.

То самое сердце, осколки которого Фиби собирала по всем углам, чтобы склеить обратно.

Он сжимает ладонь Эммы – запястье к запястью, пульс к пульсу, – а потом отпускает. Эмма вздыхает и качает головой, смеется, фыркая носом.

– Ох, Майк.

Дом взрывается торжествующим ревом, и они одновременно поворачивают головы. Голоса перебивают друг друга: шампанского! бокалы! тост!

На пороге оранжереи появляется всклокоченная Фиби.

– Майк! Рози тоже выходит замуж! Даниял сделал предложение! Классно, да?

– Ты же говорила, что институт брака устарел, – кричит он из глубины сада срывающимся голосом.

– Конечно, устарел. Херня это все. Но она выглядит такой счастливой! К тому же даже я считаю, что предложение руки и сердца – это романтично. Согласен?

– Согласен, – говорит он. – Конечно, согласен.