Эмма ухватилась за фонарный столб и подтянула пятку к ягодицам, растягивая мышцы бедра. Посмотрела на океан, втянула носом воздух и продолжила разминаться.

Переехать к океану было правильным решением.

Мама так и сказала, когда прилетала погостить.

– Я всегда думала, что после Лондона буду жить на побережье. – Они стояли на балконе и любовались закатом. – Но не успела я и глазом моргнуть, как ваш отец изолировал меня на суше.

С приезда матери такими были все их разговоры. С оттенком меланхолии, но исключительно на безопасные темы. Они не обсуждали политику и ее работу. Не упоминали имен Фиби и Майкла. Само собой, беременность, младенцы и смерть тоже были под запретом.

– Лиззи тоже любила море. Вечно затаскивала меня в воду, даже на Балтийском побережье. Иногда даже голышом купались, можешь себе представить?

Только после ее отъезда, когда в доме снова стало тихо и пусто, Эмма осознала, что большую часть времени говорила мама. Впрочем, сама Эмма тоже иногда открывала рот – по сравнению с мартом это был прогресс.

Заходящее солнце начало окрашивать небо в коралловый, когда она начала пробежку.

К вечеру воздух достаточно посвежел, чтобы выйти на тренировку, и на дорожке вдоль набережной было довольно оживленно, так что Эмма свернула за парковочные столбики, спустилась по песку к самой воде, где было потверже, и снова побежала на север.

Двигаться было здорово.

Запрет тренировок стал для нее особенно жестоким ударом. Спорт, и в частности бег, всегда помогал ей разгладить складочки жизненных трудностей; лишившись этой отдушины, она начала костенеть, складываться внутрь себя, обрастать панцирем.

Но теперь соленый морской воздух наполнял ее легкие, мышцы ног горели огнем, а мысли приходили и уходили, как волны, накатывающие на песок и отступающие назад в океан. Она ускорилась, стремясь обогнать саму себя. От разогретых мышц, напряжения на грани боли хотелось закричать, впуская в себя радость.

Радость.

Чувство, которого она не испытывала уже много месяцев.

Мама была с ней на приеме, когда врач предупредил, что физическая активность может губительно сказаться на ее здоровье. Мама отнеслась к этим словам со всей серьезностью; отныне любая активность, кроме неспешных прогулок по ровной поверхности, была под запретом. Эмма тогда еще слегка напоминала зомби, а послеоперационные боли бывали такими сильными, что мама стелила ей на диване в гостиной, чтобы избавить от необходимости подниматься на второй этаж.

Эмма не представляла, как пережила бы эти первые недели без нее.

Она позвонила маме из больницы.

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что именно этот поступок стал решающим.

Она легко могла позвонить Майклу. Наверное, большинство женщин в ее положении позвонили бы мужу. Большинство женщин позвонили бы мужу еще в тот момент, когда очнулись среди ночи в поту от жгучей боли в животе, когда почувствовали мокрые насквозь простыни и бешено колотящееся сердце, стук которого отзывался в пульсирующих висках. Но она не стала звонить мужу. Она вызвала частную медицинскую службу, а потом, в больнице, когда ей сказали, что плод придется извлечь, и спросили, не хочет ли она с кем-нибудь связаться, позвонила маме.

Единственному человеку на земле, которого ей хотелось видеть рядом.

Дыхание сбилось. Она взяла слишком высокий темп, замахнулась на слишком большое расстояние. Она остановилась, наклонилась вперед, уперев руки в колени и продолжая смотреть перед собой, и начала наполнять легкие кислородом, наслаждаясь шумом крови в ушах.

Он был крошечный. Ее сын.

Когда ей позволили взять его на руки, он уже был холодный и посиневший. Но она была благодарна персоналу за то, что ей разрешили его подержать.

Все было как во сне. Уже потом она сообразила, что ее накачали успокоительным. Успокоительным и той штукой, которая вырубила ее перед операцией.

Все были к ней очень добры.

Его обмыли, одели, повязали на голову маленький чепчик. Она прижала к груди желтое одеяльце, и ласковая медсестра сделала несколько фото на телефон, и в ее замутненном сознании сформировалась неожиданно ясная мысль: самое страшное позади. Больнее, чем сейчас, уже не будет.

А когда она очнулась в следующий раз, мама сидела рядом и держала ее за руку.

Желтое одеяльце ей разрешили оставить.

Всю неделю, что она провела в палате, оно лежало сложенное на столе у окна, рядом с грудой лекарств, некоторые из которых она до сих пор принимала два раза в день.

Когда они вернулись домой, Эмма зарылась в одеяльце лицом и вдохнула его запах. Но только один раз. Потом она отдала его маме и попросила надежно спрятать. Туда, где она никогда его не найдет.

Мама обнимала ее, когда врач сказал, что выбора нет и придется провести экстренную гистероэктомию.

Мама позвонила Майклу.

Он был на съемках в Румынии.

Мама сказала, что они – неслыханное дело – скорректировали расписание, перенесли съемки так, чтобы он мог прилететь и побыть с ней.

Но ей не хотелось его видеть.

Один раз он все-таки прорвался в палату мимо врача, мимо уговаривающей его мамы.

– Она моя жена, Мэри!

Но едва он вошел и взял ее за руку, Эмма закричала. Она кричала и кричала, так что врачам пришлось снова вколоть ей успокоительное.

В памяти до сих пор стоял его раненый взгляд.

Но она не могла выносить его горе, его любовь и нежность, задыхалась от них.

Он еще мог завести детей, стать отцом, но ей уже никогда не выносить другого ребенка. Ее ребенок умер. Все, о чем она мечтала, у нее отняли, и будущее маячило на горизонте непроницаемым бессмысленным пятном. Оставалось только цепляться за инстинкты, а инстинкты подсказывали, что если она останется с Майклом, позволит ему обнимать ее и любить, то ее сердце может разлететься на столько осколков, что, возможно, ей никогда не удастся собрать себя заново.

Переведя дух, она снова перешла на бег. Темп на этот раз взяла поспокойнее. Одна нога, другая. Пятка – носок, пятка – носок.

Ей пришлось дать ему имя.

Бюрократическая жестокость, к которой она оказалась не готова.

А потом выбирать: захоронение или кремация?

Мама уговорила ее отправить часть праха Майклу, который к тому времени уже вернулся в Румынию.

Остальное они с мамой развеяли накануне ее отъезда.

Над океаном.

Потом было письмо на голубой почтовой бумаге, какой она не видела с детства.

Слова, которые она не хотела слышать, были написаны его красивым наклонным почерком на тонком листе, от которого, несмотря на трансатлантический перелет, все еще пахло Майклом.

У него было много вопросов. Но больше всего ей запомнились не вопросы, а утверждения.

Возможно, так было нужно.

Мы найдем другой способ.

Я люблю тебя.

Она смотрела, как голубая бумага исчезает в измельчителе, пока последний обрывок не скрылся из виду. Потом набрала Вивьен. Мне потребуются твои услуги в качестве представителя, сказала она, я хочу запустить процесс оформления американского гражданства и подать на развод.

Она добежала до ориентира в двух с половиной километрах от начала маршрута – голубой спасательной вышки с красным ветроуказателем, который надувался и опадал на ветру.

Потопталась на месте, развернулась и побежала в обратном направлении.

Уже больше половины, подумала она и прибавила шаг с мыслью о салате с креветками в холодильнике и ледяной бутылке шардоне в дверце.

Эмма не чувствовала себя одиноко, живя в большом доме одна.

Каждое утро она созванивалась с мамой, а по выходным – с Рози. Время от времени разговаривала с бабушкой. Иногда, к ее большому удивлению, даже звонил отец.

– Просто хотел узнать, как дела, зайка.

Хотя из короткого разговора быстро становилось ясно, что позвонить его побуждало не ее одиночество, а свое собственное.

При необходимости она могла отвлечь себя работой, хотя в последние годы все ее обязанности, как правило, сводились к тому, чтобы поставить подпись на паре бумажек. Можно было связаться с бывшими коллегами, заняться чем-нибудь новеньким. С двадцати до сорока она буквально ночевала на работе; возможно, самое время вернуться к этому образу жизни.

Впрочем, она не давала себе сидеть без дела; выяснилось, что у нее гораздо больше незамужних бездетных подруг, чем она думала, и в доме постоянно бывали люди. Мария заходила каждый день, кроме воскресенья, чтобы прибраться и приготовить еду, дважды в неделю у нее были силовые с Марко, а в остальные дни – йога с Лианной.

Проблемы начинались по вечерам.

По вечерам у нее случались приливы сентиментальности.

По вечерам она ловила себя на том, что скучает по смеху Майкла и гадает, не легче ли было бы справляться с этим вместе.

Не ошиблась ли она, ослепленная скорбью?

Возможно, он понял бы, если б она дала ему шанс?

Возможно, он и правда мог быть счастлив с нею и без детей?

Но разве могла она просить его о таком, когда не знала, справится ли сама? Когда почти каждый вечер включала VPN и шерстила интернет, изучая варианты. Опека, усыновление, суррогатное материнство.

Возможно, так было нужно.

Так было нужно.

Возможно, это к лучшему.

Это к лучшему.

Есть ли в английском фразы, которые она ненавидела больше?

Нет, никаких звонков Майклу.

Никаких звонков Вивьен с просьбами поставить на паузу бракоразводный процесс.

С ним все будет хорошо. У него есть работа. Команда, друзья. Фиби.

Фиби о нем позаботится. А может, даже позволит ему позаботиться о ней.

Левая половина неба окрасилась полосами. Знаменитый закат Малибу – лиловый, оранжевый, розовый – сопровождал ее всю дорогу до машины. Воздух остывал, от воды поднимался ветерок, щекочущий шею.

Как бы отреагировал Майкл на ее короткую стрижку? На сплошной темный цвет от корней до самого края прямого среза?

Первые несколько дней она и сама себя не узнавала.

Как-то вечером она поймала свое отражение в остеклении балкона, и на секунду у нее оборвалось сердце: она подумала, что снаружи Фиби. Что она прилетела. Что она готова извиниться. Простить. Что она проделала такой путь, чтобы быть рядом.

Но когда она шагнула вперед, готовая заключить сестру в объятия, то поняла, что это не Фиби, а она сама.

Теперь-то она, конечно, уже привыкла. Ей нравилась новая внешность.

Она выглядела другим человеком.

И это правильно. Потому что прежней Эммы больше не было.