Рози знала, что работа порой не оставляет людям выбора, но, хоть убей, не понимала, как можно добровольно согласиться жить в Лондоне.

Дорога от отцовской квартиры до больницы занимала всего сорок пять минут быстрым шагом, при этом на метро ехать было почти столько же, а на автобусе, бывало, и дольше. Конечно, в Глазго тоже хватало пробок и проблем с общественным транспортом, но там Рози дышалось свободнее. Шире улицы, больше неба. Природа с ее бескрайними холмами всегда была рядом, только руку протяни, и это успокаивало. В Лондоне ее со всех сторон обступали бетонные стены; в Глазго путь от квартиры до университета пролегал через парк и реку, а ранним утром она могла за всю дорогу до кампуса не встретить ни души. В Лондоне даже в сезон отпусков люди были повсюду независимо от времени суток. Люди, толпы людей входили и выходили из зданий, закрывающих собой небо. Некоторые из этих зданий Рози могла бы назвать красивыми, но на каждый шедевр архитектурного искусства по пути от отцовской квартиры до района Блумсбери приходился десяток самых уродливых построек, которые она видела в своей жизни.

Она сняла рюкзак с плеча и достала из переднего кармана телефон. Ни одного сообщения от Мо.

Она покачала головой. Дальше так продолжаться не может.

Надо было соглашаться, когда тот молодой врач накануне вечером зазывал ее в бар.

Мо явно о ней не думает, так с чего бы ей думать о нем? Все говорят, что ей надо полюбить в первую очередь себя. Наслаждаться юностью и свободой.

С этими мыслями она открыла сообщения и начала печатать: как погода, как отдыхается. Нажала «Отправить» и немедленно преисполнилась глубочайшим презрением к себе.

Стремление всеми средствами заставить Мо ее полюбить отдавало одержимостью. Она ведь даже не была уверена, так ли он ей нужен. Ну какое у них двоих может быть будущее? Мо хотел завести детей. Она была категорически против. Он полетел в отпуск с приятелями, даже не подумав об углеродном следе, который оставил их самолет. Так ли ей хотелось быть с человеком, который почти не интересовался ее жизнью, чьи представления об идеальном отдыхе сводились к неделе на пляжном курорте, где можно планомерно заниматься саморазрушением, не задумываясь о том, как твои действия сказываются на окружающей среде?

Она вздохнула, на секунду подняла глаза от телефона, чтобы удостовериться, что не врежется в кого-нибудь на ходу, и открыла список контактов. Долистала до имени Мо, нажала «Удалить».

Удалить этот контакт?

Она ткнула кнопку в правом верхнем углу панели и решительно захлопнула крышку.

От осознания свободы по спине побежали мурашки.

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на человека, который умеет только брать и ничего не дает взамен.

Так говорила Лиззи. По крайней мере, смысл был такой.

При мысли о Лиззи к горлу, как обычно, подкатил ком. Нёбо словно натянулось, гортань сдавило. Рози снова открыла телефон, нашла последнее сообщение, которое писала Мэри, и набрала новое:

Доброе утро! Шла на работу и вспомнила про тебя. Чем планируешь сегодня заняться? Ты же по четвергам не работаешь? Я бы на твоем месте взялась за сад. Смотрели с папой на прошлой неделе «Мир садовода». Монти Дон сказал, сейчас крайний срок сажать стручковую фасоль. Посади немножко, пожалуйста! Как раз должна поспеть к моему приезду перед началом учебного года. Как там Лиззи? Люблю тебя:* Р.

Она отправила сообщение и сразу представила голос Эммы: «Опять простыню накатала? Действительно, кому нужна электронная почта, если можно набрать три тысячи слов эсэмэсками?» Конечно, она была права. Рози уже привыкла, что телефон дробит ее сообщения на несколько частей, но электронную почту как будто никто не читал. Сослаться на пропущенную эсэмэску было гораздо сложнее, потому что Рози включила у себя уведомления о прочтении.

Она набрала еще одно сообщение:

Кстати, смотреть МС с папой оч весело, потому что он страшно завидует Монти. Хочу распечатать его фотку и вставить в рамочку, чтобы ты повесила на стену в туалете, и посмотреть на его реакцию:*

Улыбаясь про себя, она свернула с Хорс-Гардс-роуд на Мэлл.

Жизнь с отцом стала для нее настоящим откровением. Последний их опыт совместного проживания пришелся на те годы в доме Мэри, когда у него случился срыв. Они и прежде, до смерти мамы, жили в одной квартире, но Рози была слишком мала, чтобы объективно судить о поведении отца, и ничего особенного не замечала. Он был просто папой, называл ее цветиком, работал допоздна и каждые две недели уезжал на выходные повидаться с другими своими дочками. Рози втайне обожала эти выходные – дни, когда внимание мамы безраздельно принадлежало ей. Они ели пиццу и заказывали доставку, ходили по картинным галереям и в гости к тете Яс и до ночи смотрели кино, которое папа называл «жвачкой для мозгов».

Теперь же она с удивлением обнаружила, что отец подсел на развлекательные телешоу. Пару месяцев назад, спроси ее кто-нибудь, о чем они с отцом будут говорить по вечерам, если им вдруг случится жить вместе, ей бы и в голову не пришло, что большинство их разговоров будет вращаться вокруг реалити-шоу, да не одного, а целых двух. Увлеченность «Лучшим поваром» была ей понятна: в конце концов, все свободное от работы и сна время отец проводил на кухне. Гораздо больше удивляла его одержимость «Большим Братом» – а иначе как одержимостью это было не назвать. Он говорил о героях шоу так, словно это его родственники. Каждый вечер, около половины девятого, он приходил в некоторую ажитацию. Если Рози задерживалась на работе или заходила по пути домой в танцевальную студию, отец поторапливал ее за ужином, нависал над душой, пока она ела, а стоило ей отложить вилку, выхватывал тарелку у нее из-под носа и начинал загружать посудомойку, напевая открывающую тему.

– Что ты будешь делать, когда шоу закончится, пап? Не могу даже представить, как ты проживешь без Давины[14] и комнаты признаний.

– Через неделю начнется кастинг в новый сезон «Х-фактора», Розочка.

Ее отец – поклонник «Х-фактора»? С каждым днем она узнавала о нем все больше неожиданного и каждый раз восхищалась своим открытиям.

Тем больше причин испытывать благодарность за возможность учиться в Университетском колледже Лондона. И она была благодарна. За то, что поступила, за то, что отец оплачивал ее расходы, за бесплатное жилье. Но как было бы здорово оказаться сейчас дома, помочь Мэри в саду, поболтать с Эми и Фиби, провести время с Лиззи и Иэном – в конце концов, если операция пройдет по плану, то на Рождество они будут в Австралии.

На выходных все приедут праздновать двадцать первый день рождения Фиби. По крайней мере, его первую, суффолкскую часть, но Рози уже поставили на суточное дежурство в субботу. Она не жалела, что пропустит похмельное утро воскресенья в дом на Маусер-лейн, к тому же у нее будет возможность отметить день рождения Фиби в Брикстоне через пару недель, но она завидовала, что все соберутся без нее. Ей нравилась практика, но с куда большим удовольствием она бы проводила время у бабушки, загорала с Фиби и Эммой под ивой или слушала, как они препираются, – повод для перепалки находился всегда. Нет, пожалуй, без последнего пункта она могла бы обойтись; достаточно было закрыть глаза, чтобы в голове зазвучали их сердитые голоса, настолько хорошо Рози были знакомы их споры.

Не верится, что когда-то она виделась с сестрами лишь изредка, во время тягостных совместных поездок.

Как-то раз на экскурсии по Музею науки Фиби сказала, что Рози – ублюдок, «потому что ребенка, который родился вне брака, называют ублюдком», и до вечера обращалась к ней исключительно так, а когда отец не выдержал и отшлепал ее по заднице, закатила истерику и обвинила его в жестоком обращении с детьми, после чего они обнаружили, что в суматохе где-то потеряли Эмму. Три часа спустя Мэри позвонили с железнодорожной станции в Стоумаркете[15] (звонок был за счет вызываемого абонента); к этому времени Рози с Фиби сидели в кафетерии музея с двумя кружками какао за счет заведения под присмотром ярко накрашенной девушки по имени Хелен, пока отец общался с полицией.

А потом они стали жить вместе. Воспоминания о первых месяцах все еще злили Рози. Теперь-то она, конечно, понимала, каким шоком стало для Фиби их с отцом появление, но она до сих пор не могла поверить, как можно было так жестоко вести себя с девочкой, только что потерявшей мать. Теперь она знала, что это была ревность, – хотя никогда не посмела бы сказать это Фиби. И вовсе не по той причине, по которой отмалчивалась в детстве. Тогда ее молчание было механизмом самозащиты. Понадобился почти год, прежде чем к ней вернулся голос. Фиби что-то сделала – Рози уже не помнила что, какую-то очередную пакость, чтобы вывести ее из себя, как, бывало, занимала ее место за обеденным столом, пила ее чай, прятала тетрадь с домашней работой, когда Рози отходила в туалет, – и вместо того чтобы молча смириться и позже поплакать у себя в комнате, Рози дала ей отпор. Назвала Фиби избалованной паршивкой, сказала, что она худшая сестра – неполнородная сестра – на свете. После этого что-то в ней изменилось: из пассивного наблюдателя она стала участницей. Она старалась сдерживаться в присутствии Мэри, зная, как та устает от постоянных склок, но постепенно обнаружила, что стала гораздо счастливее, потому что, несмотря на скандалы и разногласия, между ней и сестрами образовалась связь. Какое-то время они существовали в некоем симбиозе, как три конечности единого организма. А потом Эми уехала в Манчестер – еще дальше, чем планировала изначально, а спустя пару лет уехала Фиби – не так далеко, всего лишь в Кембридж, но для Рози это было равносильно полету на Марс, потому что общение с Фиби почти прекратилось. А потом и она сама уехала на север, в Глазго. В предстоящие выходные они могли бы собраться вместе впервые с позапрошлого Рождества. Потому что в прошлом году Фиби улетела на Рождество в Таиланд.

Само Рождество прошло замечательно. Можно даже сказать, это было самое теплое Рождество у Мэри на памяти Рози. Отчасти потому, что Лиззи пошла на поправку и всем хотелось ее порадовать, но в действительности главной причиной было отсутствие Фиби. Обстановка омрачилась только раз, да и то ненадолго – когда они не сели завтракать по первому зову отца и он драматично объявил, что омлет теперь «годится только свиньям».

Кошмар начался наутро после Рождества.

Рози спустилась на кухню с легким похмельем после вчерашних возлияний и обнаружила, что Мэри висит на телефоне, а отец прилип к экрану компьютера. Иэн стоял к ней спиной и что-то жарил на плите, а Лиззи сидела за столом и грела ладони о чашку травяного чая; кислотно-розовый тюрбан подчеркивал бледность ее кожи. Заметив Рози, она выставила вперед руку.

– Ты только не переживай, но в Таиланде кое-что случилось.

Когда Лиззи закончила объяснять, Рози постояла на месте еще некоторое время, слушая, как Мэри обсуждает по телефону, где остановились Фиби и Майкл.

– Не занимай линию, Мэри! Вдруг она позвонит?

В гостиной работал телевизор, и Рози пошла на звук. Эмма, все еще в пижаме, сидела на журнальном столике. Рози хорошо запомнились ее руки: на ногтях переливался лак с золотыми блестками – трофей из вчерашних хлопушек с сюрпризом.

На экране показывали карту. Поверх Индии располагалась большая красная мишень, концентрические круги расходились от оконечности Суматры по Индийскому океану. До самого побережья Таиланда.

Эмма повернулась к ней, и Рози с ужасом увидела, что она плачет.

– Сейчас показывали видео с телефона какого-то парня. Всё смыло. Она мне все уши прожужжала про бунгало. Бунгало на пляже, – сказала она. Рози присела рядом и попыталась взять ее за руку. – Не надо. Пожалуйста.

Рози подняла глаза. Лицо Эммы исказилось от напряжения.

– Извини.

Двадцать шестое декабря тянулось бесконечно. А потом, под вечер, когда уже начало темнеть, зазвонил телефон.

Звонила Фиби.

Рози свернула на Райдинг-Хаус-стрит и, как обычно, окинула взглядом здания, пытаясь угадать, в котором из них располагается студия радиовещания «Би-би-си». Проходя мимо, она всегда старалась смотреть по сторонам. Однажды утром, через несколько дней после начала практики, она увидела Джарвиса Кокера, и он ей улыбнулся.

Она сверилась с часами. Без двадцати девять.

Если поторопиться, она успеет переодеться, закинуть вещи в шкафчик и выпить кофе до начала смены. На этой неделе она работала в отделении неотложной помощи. Это нравилось ей в учебе больше всего: возможность пощупать разные направления еще до освоения общей программы. Подавая документы в Глазго, она видела себя в терапии и уже представляла, как будет вести тихую размеренную жизнь в небольшом городке, на короткой ноге со своими пациентами, помогать местным жителям и заниматься просвещением. Но как раз когда началась подготовка к университету, Лиззи начала сдавать, а ритм жизни – ускоряться, и вместе с этим начали меняться представления Рози о пользе, которую она могла бы принести. Теперь она подумывала об онкологии и общей хирургии и одновременно все больше тянулась к анестезиологии. В конце концов, разве не для того она пошла в медицину? Чтобы в мире стало меньше боли?

Привстав на цыпочки, она проверила, нет ли машин, и перебежала на другую сторону Тоттенхэм-Корт-роуд. Задрала голову. Лоскутки неба с трудом вклинивались между четырехугольными университетскими зданиями. Небо было ясное, голубое, подернутое перышками облаков.

Может быть, изматывающая дорога все-таки стоит того, чтобы повидаться со всеми, пусть даже только в воскресенье на барбекю? Иначе лето точно пройдет мимо нее. Июль уже начался, а значит, до конца лета оставалось – сколько? Восемь? Шесть выходных лета. С другой стороны, с нынешними климатическими тенденциями она вполне может успеть позагорать осенью в Глазго.

Ну вот опять. Стоило ей вспомнить о состоянии планеты, и приподнятого настроения как не бывало.

Факты угнетали ее. Факты и то, что никому, казалось, не было до них дела.

Эмме, с каждой премии покупающей новую машину. Фиби, Майклу, Мо, даже Мэри и Лиз, которые пользовались самолетами как городским общественным транспортом. А уж этот город… Рози смотрела по сторонам и везде видела одно и то же: загазованный воздух, фастфуд, быстрая мода, потребление, отходы.

Она медленно вздохнула, размяла плечи, стараясь сбросить напряжение. Перед глазами встало мамино лицо.

Такое происходило постоянно. Каждый раз, когда Рози чувствовала, что готова опустить руки, ей вспоминалась мама, и это каким-то образом придавало сил, убеждало не сдаваться. Укрепляло в стремлении хотя бы попытаться, сделать хоть что-нибудь.

Она свернула к больнице, улыбнулась врачу скорой помощи, который стоял в своей зеленой форме под табличкой «Не курить!» с зажженной сигаретой в руке. Рози провела карточкой по магнитному замку, открыла дверь, и воздух наполнился воем сирен.

Происходящее неуловимо напоминало танец.

Она стояла у своего шкафчика, когда до нее дошло, что снаружи что-то происходит.

Дверь раздевалки распахнулась и врезалась в стену, мимо Рози промчался бритоголовый парень. Он двигался так быстро, что, казалось, занес с собой воздух из коридора: Рози почувствовала, как в раздевалке упала температура.

– Черт, черт, черт. – Он трясущимися пальцами достал ключи, уронил. Несколько раз промахнулся мимо замочной скважины, наконец вставил ключ, открыл дверцу. Из шкафчика ему под ноги выпала красная толстовка, но он, словно не заметив, принялся рыться в вещах.

Кнопки телефона пищали, пока он, отчетливо стуча зубами, набирал номер. Он прижал телефон к уху, и Рози поймала его взгляд.

– Все нормально?

Он посмотрел на нее пустыми глазами, словно не понял вопроса, сбросил звонок, выругался – на этот раз громче – и набрал другой номер. Рози попыталась перехватить его взгляд снова, но он опустил голову и закричал в трубку:

– Мам? Мам? Папа уехал на работу? Во сколько он уехал?

Рози отвернулась, заперла свой шкафчик. В раздевалку забежала девушка. В отличие от парня, она была скорее взволнована, чем напугана.

– Три. Два на Кольцевой, один на Пиккадилли, совсем рядом. – Девушка открыла свой шкафчик и, порывшись в сумке, вытащила банку «Ред Булла». Она дернула за кольцо, энергетик зашипел. Резкий запах ударил Рози в ноздри, заглушая привычные ароматы ног, пота и дезодоранта. Вспомнился запах розового амоксициллина, который она принимала в детстве.

– У меня только смена закончилась. – Девушка отхлебнула из банки. – Но если все так плохо, как рассказывают, все равно дернут назад.

За спиной грохнула дверца шкафчика, и Рози вздрогнула. Парень закончил разговаривать и устало тер лицо.

– У меня отец каждый день ездит через «Ливерпуль-стрит» до «Олдгейт», как раз ближе к девяти.

Услышав про время, Рози бросила взгляд на часы. Она опаздывала на пять минут.

Ожидание висело в воздухе, как перед началом музыки или за миллисекунду до прыжка, когда обе ноги отрываются от земли.

Все палаты, кроме двух, освободили, пациентов с переломами конечностей, ушибами и промытыми желудками перевезли в зону ожидания.

Было тихо.

Привычный гул оборудования и разговоры сменились жутковатым безмолвием, в котором оглушительно громко звучал электронный писк кардиорегистратора у одной из немногих занятых коек.

Рози выполняла указания.

Обработала койки. Проверила оборудование, запасы медикаментов на постах.

На сестринском посту трое людей в серой медицинской форме сгрудились вокруг телевизора.

Рози украдкой вытащила из кармана телефон. Сообщение висело в неотправленных. Ее мутило от беспокойства. Она знала, что семья в безопасности. Знала, что отец ходит на работу пешком, и в кои-то веки порадовалась, что Эмма ездит на машине, которую оставляет на уродливой подземной стоянке в Канэри-Уорф. Она прекрасно знала, что Фиби и Майкл уже в Суффолке, у Мэри, а тетя Яс живет на другом берегу реки и в центр не поедет ни за какие коврижки, тем более на общественном транспорте. Но ей хотелось убедиться, услышать, что с ними все хорошо, дать знать, что с ней тоже все в порядке. Папа, наверное, волнуется, хотя это не ее линия метро. Но в углу экрана вместо палочек только надпись «Нет сигнала».

Она спрятала телефон в карман, с щелчком натянула латексные перчатки. Закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к ощущениям: к зудящей коже на запястьях, к стуку сердца в груди, к жгучему волнению в животе, – а потом первая каталка с грохотом врезалась в распашные двери, и Рози открыла глаза.

В происходящем был ритм. Цикличность. Как в танце.

Она делала то, что ей велели.

– Качаем.

– Санируем.

– Интубируем.

– Промываем.

– Время смерти?

Ее руки были испачканы в крови – темно-красные пятна на голубом латексе.

Она поменяла перчатки.

Считала, пока качала воздух. Сделала непрямой массаж сердца. Наложила жгут.

Успокоила пациента.

Бумага, которую она расстилала на койках, была покрыта сажей, черной копотью и пылью, а когда врач констатировал время смерти и она опустила глаза, то увидела, что ее штаны и обувь пропитаны кровью.

Она замерла. Звуки больницы волной хлынули в уши.

«Не подведи меня».

На долю секунды ей показалось, что она сейчас потеряет сознание; мысли стали далекими, словно отделились от тела.

А потом кто-то произнес ее имя, и она снова оказалась в отделении неотложной помощи, где продолжила выполнять указания, делать то, что ей говорят, и помогать по мере своих сил.