Мэри не поняла, что ее разбудило. Может, первые лучи солнца, льющиеся в открытые ставни. А может, бессознательная реакция на нехватку кислорода из-за лежащей поперек горла руки Фиби.

Она не сразу сообразила, где находится. Перед глазами встал список дел: что сегодня? сколько обедов собрать? что у девочек после школы? нужно ли в офис?

Но потом она открыла глаза и увидела потрескавшуюся штукатурку на потолке. Потолок был не розовый. А значит, это не ее спальня. Она повела носом – пахло солью, цитронеллой, солнцезащитным кремом. Мэри блаженно растеклась по кровати.

Она в отпуске.

Она осторожно переложила руку Фиби на подушку, рядом с головой. Потянулась поцеловать пальцы дочери, и ее ноздрей коснулся едва ощутимый запах хлорки.

Надо искупаться. В бассейне сейчас никого нет, шезлонги в ее распоряжении. Можно полежать в тишине, пока солнце еще невысоко, пока никто не проснулся и не требует ее внимания.

Она села в постели, потянулась и, перегнувшись через Фиби к лежащей рядом Эмме, осторожно отвела упавшие на лицо волосы, чтобы получше разглядеть дочь.

Она-то думала, что дни, когда дочери заползали к ней под одеяло среди ночи, остались давно позади. Раньше она жаловалась, что ее не оставляют в покое даже ночью, но теперь ей этого не хватало. В первые месяцы после ухода Ричарда, особенно во время поездки на море, Мэри чувствовала себя крошечным плотиком посреди океана одиночества, который держится на воде исключительно благодаря паре подпирающих его с двух сторон сопящих буйков.

Временами ей еще приходилось вставать среди ночи, чтобы приготовить какао для Фиби, когда той снились кошмары, но вообще они с Эммой нечасто позволяли себе подобные проявления слабости. Поэтому для Мэри стало большой неожиданностью, что с приезда во Францию еще не бывало ночи, когда в ее постель не пробиралась по меньшей мере одна ночная гостья.

В первую ночь Эмма разбудила ее, мазнув по щетинистым голеням своими свежевыбритыми, горячими по сравнению с прохладной простыней ногами. Эмма пожаловалась, что Фиби храпит, но, засыпая, нащупала и сжала руку Мэри. А вчера Мэри проснулась оттого, что в нос ей уперлась нога, и по неряшливо нанесенному бирюзовому лаку установила, что нога принадлежит Фиби. И вот теперь – сразу обе. Фиби, чуть не задушившая ее одной из стремительно растущих конечностей, второй рукой обнимала Эмму, сопящую у нее на плече. Увидев, как они спят, переплетясь между собой, словно единый организм, Мэри пожалела, что у нее не было сестры.

Зато у нее была Лиззи. Лиззи, с которой они вчера хохотали весь день.

Мэри улыбнулась, не без усилия втискиваясь в купальник.

Когда Лиззи предложила отдохнуть вместе, Мэри обрадовалась, но всю дорогу беспокоилась, что будет чувствовать себя третьей лишней или что девочки снова рассорятся и Лиззи с Иэном пожалеют о своем предложении. Но пока все шло как нельзя лучше: отпуск напоминал идиллию, которой ей так не хватало.

Гостевой домик был невелик. Достаточно просторный, чтобы не мозолить друг другу глаза, но не настолько, чтобы почувствовать себя одиноко. Небольшой бассейн, в котором девочки плескались с утра до ночи, прыгая в воду или плавая на спине. Вместительная кухня с каменным полом, прохладным в жару. Нарядные ставни на окнах, защищающие от зноя в часы послеобеденного сна – после неизменной бутылки белого, сопровождающей полуденную трапезу, здесь спалось просто замечательно. Заросшая зеленой лозой пергола во дворе, где под вечер даже Мэри со своей чувствительной кожей могла без опаски устроиться с книгой или вздремнуть в тени.

Расположение тоже было идеальное. Совсем недалеко от Авиньона, и, хотя казалось, что они совершенно одни посреди виноградников и подсолнечных полей, достаточно было немного прогуляться по тихой улочке, чтобы очутиться на небольшой, но оживленной городской площади.

Вчера утром они с Лиззи совершили вылазку на субботний рынок и вернулись с доверху набитыми джутовыми сумками. Мэри прогуливалась от прилавка к прилавку в воздушном летнем платье, подносила к носу зеленый инжир, сочащийся розовым соком, перебирала тонкие ароматные стебли фенхеля, любовалась мясистыми помидорами и чувствовала себя Лесли Данкан из би-би-сишного сериала. Это был не рынок, а калейдоскоп цвета; даже грибы здесь продавались всех возможных оттенков, от белых с розовой каймой до охристо-желтых и лилово-черных. А еще здесь царил удивительный покой: ни зычных криков зазывал, к которым она привыкла дома, ни постоянного визга свиней – только переговаривались негромко продавцы, покрякивали в клетках утки и квохтали куры.

Даже в нерыночные дни это местечко предлагало куда больше благ цивилизации, чем их деревня. Здесь был tabac, где со свойственным местным пренебрежением к закону отпускали ее пятнадцатилетней дочери «Голуаз», от которых Мэри кашляла, как в свое время ее отец. Была boulangerie, где продавали длинные копья хрустящего багета и круассаны – резиновые как подошва, когда впиваешься в них зубами, и тающие на языке в следующую секунду.

Мэри спустилась по каменным ступенькам в кухню и улыбнулась, вспомнив, что сегодня воскресенье. Сегодня ей не нужно изобретать предлоги, чтобы пропустить обед у Ирэн. Они с Ричардом разошлись почти восемь лет назад, и тем не менее ей никак не удавалось положить конец этой утомительной традиции.

Прикрыв глаза, Мэри постояла у открытых дверей, ведущих во внутренний дворик. Она прожила в Суффолке шестнадцать лет. В году пятьдесят две недели. Пятьдесят два умножить на шестнадцать – больше двух лет своей жизни она положила на обеды у Ирэн. А в последнее время, помимо Ирэн, приходилось терпеть и ее ухажеров, которых та меняла буквально каждый месяц.

Мэри только диву давалась, как стремительно возросла активность Ирэн на личном фронте. Когда бывшая свекровь начала посещать приходские собрания и вместе со всеми выступать против создания пешеходной зоны на улице, где даже не жила, Мэри только головой качала и представляла, сколько полезного могла бы сделать, будь у нее столько свободного времени. Однако вскоре выяснилось, что Ирэн ударилась в активистки не без умысла. Когда первый джентльмен присоединился к ним за ростбифом с печеной картошкой, Мэри решила, что это просто естественный этап ее жизни, что Ирэн льстит внимание мужчины значительно младше нее. Но когда несколько недель спустя на курицу с пюре и стручковой фасолью явился новый незнакомый джентльмен, она поняла, что настало время для серьезного разговора. Ричард был фраппирован. Мэри находила его реакцию довольно забавной. Она и сама удивлялась частоте, с которой Ирэн меняет мужчин, но Ричард отреагировал так, будто его семидесятидвухлетняя мать занялась высотным альпинизмом.

– Меня поражает скорость, Мэри!

Ричард обеими руками взъерошил шевелюру. Он приехал забрать девочек на выходные и теперь сидел за обеденным столом, дожидаясь, когда они закончат собираться.

– Я понять не могу, им-то с этого что? Я знаю, что любовь слепа и все такое, но, положа руку на сердце: возможно ли, чтобы пятидесятилетние холостяки Восточной Англии находили мою мать неотразимой? Они же не… – Ричард скривился так, будто его тошнит. – Как думаешь, между ними есть… интимная близость?

– А тебе не приходило в голову, что именно «интимная близость» ей от них и нужна? Ей чуть за семьдесят. Неужели ты не допускаешь мысли, что в ее возрасте тебе тоже будет хотеться секса, Ричард?

– Мэри!

Она до сих пор посмеивалась, вспоминая его лицо в тот момент, но от всей этой истории, как ни странно, в глубине души шевелился червячок зависти. Никто конкретный из многочисленных мужчин, передававших ей соусник за минувшие годы, Мэри не привлекал, но осознание, что личная жизнь у Ирэн гораздо насыщеннее, чем у нее самой, внушало легкое беспокойство.

Ты просто не пыталась, говорила себе Мэри. Но она лукавила.

Несколько лет назад по наущению Лиззи она даже откликнулась на пару объявлений. Судя по последним страницам «Гардиан», мужчин от 30 до 40 с ч/ю, желающих познакомиться с женщиной от 25 до 35 с ч/ю, в Восточной Англии имелось в избытке. Количество полученных ответов тоже обнадеживало. Несколько раз Лиззи даже снаряжала ее на свидание: подбирала наряд, наносила на щеки румяна и выталкивала за дверь.

Один, в Кембридже – кто-то вроде сисадмина в больнице Адденбрукс, – ей даже нравился. Пол. Они пару раз обедали вместе, потом раза два ужинали, а потом, благодаря Лиззи и Иэну, согласившимся посидеть с девочками, провели на удивление приятную ночь в ньюмаркетском отеле. А потом все как-то заглохло. То ли он не хотел знакомиться с детьми, то ли она не хотела их знакомить, то ли у нее просто не было на него времени из-за работы, девочек и дома, но в какой-то момент кто-то из них перестал звонить. А жаль. У него были добрые глаза и неплохое чувство юмора, особенно после половины бутылки вина.

Устроившись в газету, она какое-то время находила привлекательным одного из местных репортеров. Он курил, зато у него был очень красивый низкий голос, он недавно развелся и вместе с бывшей женой воспитывал восьмилетнюю дочь, которую забирал из школы несколько раз в неделю – в эти дни он уходил из офиса пораньше. Но как-то раз Мэри случайно услышала, как он называет ее «толстуха Мэри», и этим все кончилось.

Но ей хотелось с кем-нибудь познакомиться. Не с кучей мужчин, как Ирэн. Хватило бы и одного.

Называть себя несчастной у нее не поворачивался язык. У нее была интересная и насыщенная жизнь. Любимая работа. Прекрасный сад. Две дочери и люди, которых она обожала, – и еще несколько человек, к которым она, вопреки всему, крепко привязалась. И все-таки она чувствовала себя одинокой.

Ей хотелось иметь рядом близкого человека.

Конечно, у нее была Лиззи. Подруга, о которой в детстве она могла только мечтать. Не верилось, что это вообще возможно – найти другого такого человека, который бы смешил ее до колик в животе, выслушивал бы ее нытье без капли осуждения, как Лиззи. Но Мэри чувствовала – особенно когда видела Лиззи и Иэна вместе, как в этот отпуск, – что в ее сердце есть пустота, которую хотелось заполнить, местечко для другого человека. Кого-то, с кем можно поговорить, проснувшись утром. Кого-то, кто снимет с нее очки и выключит свет, когда она заснет с книгой в руках.

Этого она не могла понять, глядя на Ирэн и ее сменяющих друг друга ухажеров. О какой близости можно говорить, если все ее отношения так краткосрочны?

Мэри с теплом вспоминала Берта, его мягкость и доброту, и ненавязчивую заботу, и как от него пахло химчисткой, когда он возвращался вечером домой. Едва ли кто-то из нынешних увлечений Ирэн мог дать ей то, что давал Берт.

Должно быть, дело все-таки в сексе. Других причин поведения Ирэн она не видела.

Это она понять могла. Ей тоже не хватало секса. Иногда закрадывалась мысль, что в ее жизни секса не будет больше никогда.

Она открыла холодильник и достала бутылку дорогущей минеральной воды, хлебнув которой, Фиби закашлялась и заявила, что она «на вкус как морская». Мэри взяла из сушилки стакан, наполнила, выпила в несколько больших глотков. Скривилась. Дочь была права: в воде будто ложку соли растворили. Но в такую погоду, наверное, самое то: еще нет семи, а она уже вспотела.

По всему было видно, что жара отступать не планирует. Дорога до Дувра до сих пор вспоминалась с ужасом: практически от самого Кентербери они стояли в сплошной пробке. На пароме они дружно высыпали на палубу, наслаждаясь свежестью ветра, который быстро осушил их пропотевшие футболки, оставив под мышками бледные круги соли. Мэри надеялась, что во Франции будет прохладнее, но с тех пор, как их машина, лязгая, съехала с парома в Кале, жара не ослабевала.

Дорога до отеля в Реймсе стала труднейшей в ее жизни. От Мэри требовалась предельная концентрация, чтобы держаться правой стороны. Фиби была за штурмана. Эмма дулась, потому что сестра заняла переднее сиденье и получила в свое распоряжение магнитофон, и теперь вместо «Вет Вет Вет» из динамиков грохотала «Нирвана» и «Перл Джем». Вдобавок с самого поворота на Амьен ей хотелось в туалет, но Мэри боялась останавливаться, чтобы не потерять из виду габаритные огни машины Иэна.

На следующий день, когда они продолжили путь к конечной точке маршрута и Мэри пыталась утихомирить дочерей, разругавшихся из-за Жанны д'Арк, она обратила внимание, что поля по обе стороны дороги пересохли, а виноградники пожухли и пожелтели; с самого их приезда солнце палило нещадно, а ночи стояли безветренные и душные. Ей вспомнилось лето семьдесят шестого, когда она только окончила университет и казалось, что мир охватил пожар. В то лето ее не отпускала тревога, но теперь, со всеми этими новостями об озоновой дыре и угрозе глобального потепления, постоянная жара начала всерьез ее пугать.

Тем вечером, когда они наконец доехали, Мэри позвонила Ирэн из таксофона на городской площади. Бывшая свекровь еще дома потребовала отчитаться, когда девочки благополучно доберутся до места, из чего Мэри заключила, что благополучие их матери Ирэн волнует в куда меньшей степени. Лишь когда Ирэн сняла трубку, Мэри обнаружила, что пастис, распитый в кафе, из которого она и заприметила телефонную будку, притупил ее моторные навыки. Разговаривать с Ирэн всегда было непросто, но в этот раз особенно: из-за помех на линии до нее долетали только обрывки фраз; добрая половина сказанного потерялась где-то над Ла-Маншем, как один из мифических ухажеров Ирэн времен войны.

Со слов Ирэн, в Британии было еще жарче.

– Мы, знаешь ли, сами виноваты. Это все из-за парникового эффекта. А ведь Тэтчер нас предупреждала. Спроси Лиззи, если не веришь.

Мэри закатила глаза.

– Лиззи занимается медицинскими исследованиями.

– Она всегда была смышленой девочкой, еще в те времена, когда они с Ричардом общались. Да, если ты звонишь насчет хозяйства, боюсь…

В трубке затрещало.

– Ирэн?

– …Я, конечно, надеюсь, что они оклемаются, но обещать ничего не могу.

Оставшееся время, купленное на два франка, Мэри тщетно пыталась удостовериться, что речь шла о помидорах, а не о курах. Легкое опьянение отнюдь не упрощало задачу.

Мэри смутно подозревала, что с того вечера ни минуты не была абсолютно трезвой. Она совершенно не привыкла столько пить. Но Лиззи заверяла ее, что во Франции все без исключений пьют вино на обед.

– Где еще, как не в отпуске, напиваться средь бела дня?

Признаться, такое легкое отношение к потреблению алкоголя помогло отпустить тревогу быстрее, чем она ожидала. К началу поездки Мэри готова была лезть на стенку от стресса, но оказалось, что длинный список дел, ожидающих ее дома, гораздо легче выбросить из головы, если на протяжении дня подпитывать организм небольшими дозами алкоголя. Бокал за обедом, еще один – у бассейна, чтобы съеденное лучше усвоилось, джин с тоником, пока они втроем готовят ужин, а к ужину – бутылочка чего-нибудь этакого, а когда дочери уходили в комнату с телевизором, чтобы посмотреть какую-нибудь замызганную кассету, не подозревая даже, какие они красивые, когда вот так лежат в пижамах, развалившись на продавленном диване, – они втроем, Лиззи, Иэн и Мэри, садились болтать обо всем на свете в дрожащем пламени свечей. И, разумеется, открывали очередную бутылку.

Неудивительно, что к тому времени, как она добралась до постели, ей было совершенно не до забравшихся под одеяло дочерей.

Она потянулась к ключу в замке, чтобы отпереть дверь во внутренний двор, но та отворилась сама. Должно быть, Иэн и Лиз забыли ее запереть, когда уходили спать.

Она оставила их глубокой ночью. Дети, обгоревшие на солнце и накормленные хлебом с сосисками, давно ушли к себе, а Мэри так увлеклась беседой, что совсем забыла о времени и опомнилась, лишь когда в прихожей пробили массивные напольные часы.

– Это что, час? Час ночи?

– Ой-ой-ой, Золушка, придется тебе сегодня возвращаться домой в тыкве.

– Очень смешно. Я обещала Фиби отвезти ее завтра в Авиньон на фестиваль. Если не посплю, точно перепутаю стороны и поеду по левой.

– Давай еще бокальчик, Мэри. Не оставляй меня с ним наедине!

– Доброй ночи, Мэри.

Она потянулась к бокалам и бутылке, чтобы убрать со стола, но Лиззи помотала головой.

– Думаю, мы допьем. Да?

Она качнула ополовиненной бутылкой в сторону мужа. Тот кивнул и поднял бокал.

– Посидим еще недолго и тоже пойдем.

Мэри шагнула навстречу свежему утреннему воздуху и увидела, что бокалы со стола так никто и не убрал. Вчерашнюю бутылку они, как и обещали, допили, а рядом стоял початый бренди, купленный на пароме.

В прихожей звякнули часы. Половина восьмого? Скоро проснется Эмма: по утрам, пока свежо, она переодевалась в спортивные штаны и бегала вокруг деревни.

Не теряя времени, Мэри зашагала к бассейну по дорожке, огибающей дом. На ходу подтянула завязанное на груди полотенце, чтобы не свалилось, поправила резинку купальника. И тут до нее донесся голос. Она резко остановилась и, наклонив голову, прислушалась. Негромкий мужской баритон. Иэн. Ему ответил второй голос – шепот Лиззи. Странно: они так поздно ушли спать – и уже встали?

Она завернула за угол дома и вышла к бассейну. Друзья, замотанные в полотенца, с мокрыми волосами, сидели у дальнего бортика, свесив ноги в воду. Ее появления они не заметили: оба, опустив головы, с серьезными лицами смотрели в воду. Даже издалека было видно, как хмурится Лиз и как кивает Иэн – медленно, устало.

Сообразив, что она здесь лишняя, Мэри попятилась, намереваясь вернуться тем же путем, не привлекая внимания. Взгляд уперся в цепочку одежды на газоне, ведущую от того места, где она стояла, к бассейну.

Да, она определенно была здесь лишней.

Она торопливо повернулась, собираясь уйти. Но от резкого движения узел на груди ослаб. Полотенце поехало вниз, и она невольно ойкнула.

– Мэри?

Она ухватилась за полотенце, прикрылась как могла и повернулась к друзьям.

– Извините, не хотела мешать. Думала быстренько искупаться, чтобы проснуться, но… Короче, пойду я лучше чаю заварю. Извините.

– Нет, нет…

– Мэри, не будь дурочкой. Иди к нам.

Тут Мэри увидела, что Лиззи плакала. Ее глаза опухли и покраснели. Она утерла нос тыльной стороной ладони и шумно шмыгнула.

– А мы тут восход встречали.

Лиззи похлопала по бортику бассейна. Мэри обошла вокруг, опустилась рядом.

– И как впечатления? – спросила Мэри и тут же, вспыхнув, закрыла лицо руками. – Я имею в виду от восхода.

Лиззи захихикала.

– Честно говоря, ничего особенного. Зрелище на один раз.

Мэри опустила ноги в бассейн; вода, нагретая вчерашним солнцем, еще не успела остыть. А в следующую секунду Лиззи прильнула к ней и положила ей на плечо мокрую голову. Теплое тело взрослого человека, да еще так близко – Мэри совсем отвыкла от подобных ощущений. Была в этом жесте какая-то нежность, от которой у Мэри защипало в глазах. Она глубоко вздохнула и тоже прислонилась к подруге.

– Смотрю, вы открыли бренди.

Иэн кивнул и поднял пустой бокал.

И снова ей показалось, что она стала свидетелем чего-то личного. Ночью здесь что-то произошло. Может, отголоски любовной игры в бассейне еще не выветрились? Но почему тогда Лиззи плакала? Мэри не знала, в чем дело, и не была уверена, что хочет знать.

– Мэри… – начала Лиз, но осеклась и подняла голову. Повернулась к ней, сжав губы, взъерошила ладонью волосы. Пару лет назад она вернулась к натуральному каштановому цвету. Нынешняя ее стрижка смотрелась гораздо женственнее всех предыдущих. Перманентная завивка, которую она сделала весной, распустилась, и теперь волосы ложились на острые ключицы мягкими волнами – и, надо сказать, такой стиль был ей чертовски к лицу.

Мэри заметила, как Лиз быстро переглянулась с Иэном, прежде чем снова повернуться к ней.

Боже мой, подумала она, а Ричард-то был прав. Они все это время хотели затащить меня в постель.

Но тут она увидела, что по щекам Лиззи струятся слезы и она с трудом выдерживает ее взгляд.

– Я больна, Мэри. Я очень серьезно больна.