Ричард неторопливо выходит в сад. Нетвердым шагом, подволакивая ноги и слегка покачиваясь под музыку, он пересекает двор и останавливается у останков праздничного стола. Плоды нескольких месяцев труда уничтожены в один вечер. И все-таки при виде пустых тарелок его переполняет гордость.

Несмотря на дурацкую пластиковую скатерть с рисунком в виде подсолнухов, на которой настояла Мэри, накрытый им стол выглядел великолепно.

Днем, когда дом опустел – когда гости шумной толпой направились в деревню к церкви и цокот каблуков затих вдали, – Ричард потянулся, надел кухонные рукавицы и выволок остывающую жаровню во двор, а после не без усилия перекатил на газон, поближе к столу. Готовить на месте было бы куда проще: не пришлось бы возиться с самодельной конструкцией и прикручивать к ней колесики. Но он опасался разводить огонь под деревом. Из-за жары листва была сухая как спичка; если пламя дотянется до ветвей, попрощаться придется не только с деревом, но и с идеей о продаже дома. Покупатели, молодая пара, влюбились в дерево так же, как в свое время они с Мэри. Ричард ничуть не сомневался в безопасности своего изобретения, но решил не искушать судьбу, пока горячий жир капал на раскаленные добела угли.

Обливаясь потом, он развернул жаровню и установил на почетное место у пруда, рядом с праздничным столом. В конце концов, какой смысл готовить столь эффектное блюдо, если его никто не увидит? Ричард расставил по столу салатницы, корзинки с нарезанными бриошами, плошки с глянцевитым яблочным соусом. Спохватившись, посмотрел на часы и опрометью кинулся в гостиную, где мимоходом убедился, что мать еще дышит, после чего побежал наверх принять душ.

Взбивая на волосах ментоловый шампунь, он вдруг подумал, что ему осталось мыться в этом душе всего несколько раз. Он замер под потоком горячей воды. Плечи жгло, ментоловый шампунь щипал глаза, а перед внутренним взором проносились последние сорок лет жизни.

В голову пришла слезливая мысль: сколько раз он вообще успеет помыться в своей жизни?

Он позволил себе минуту слабости. Краткий всплеск жалости к себе. Обиды на жизнь. Когда Мэри выйдет замуж, уход за матерью целиком ляжет на плечи Ричарда. Его лучшие годы позади. Дети выросли. Сексуальной жизни нет. А от карьеры что осталось? Редкие выходы через «Зум» в эфир политических дебатов с комментариями об очередном скандале в кулуарах правительства.

Он содрогнулся, вытер глаза и подставил лицо под струю, позволяя воде затекать в рот.

Переоделся в комнате, которую до сих пор называл про себя «мастерской Мэри», хотя вот уже почти три года это была его спальня, а заодно и кабинет. Если Бог, в которого верит Мэри, действительно существует, чувством юмора он не обделен. Каких-то три года назад никто и предположить не мог, что жизнь Ричарда изменится до неузнаваемости. Он был свободен от отношений и обязательств. На седьмом десятке никто уже не называл его молодым, но все больше его ровесников отходили от дел, и после брексита Ричарда все чаще звали выступить в качестве приглашенного эксперта.

Он зачесал волосы назад, со всегдашним удовольствием отметив, что с годами шевелюра почти не поредела. Заправил за уши седые пряди и приступил к облачению в новый костюм. Он предвкушал этот момент со дня покупки. Никогда еще купленной одежде не приходилось так долго ждать своего часа. Тем более – такой безупречной. Натуральный лен, цвет «солома». Его подарок себе во время последней поездки в Милан. Тогда Ричард и представить не мог, что наденет этот костюм на свадьбу Мэри.

Он брызнул на ладони парфюма «Джуп», похлопал по щекам и шее. Любуясь своим отражением в напольном зеркале, краем глаза заметил, как в окне, на дороге, мелькнуло что-то яркое. С улицы донесся радостный гомон. Раскатистый хохот Майкла, восторженный визг Клары, сидящей у него на плечах.

Услышав смех внучки, Ричард на секунду разволновался, колени подкосились, в голове зашумело. Уму непостижимо, до чего он обожает эту девочку. Интересно, как все могло сложиться, испытывай он такую любовь к собственным дочерям. Но сейчас не время для размышлений: в конце улицы показались первые гости, вернувшиеся из церкви.

Скоро у него ни минутки свободной не будет.

Его отсутствие в церкви наверняка не осталось незамеченным, но как только они увидят его свадебный подарок – пир в честь молодоженов, – никто не посмеет усомниться в том, что он благословляет этот союз.

Он лавировал в море сверкающих праздничных нарядов, заглядывал под шляпки и приветливо улыбался. Добравшись до стола, начал снимать с салатниц утяжеленные бисером салфетки, купленные специально к случаю. Сочные зеленые листья в оливковом масле, посыпанные гранатовыми зернами и тыквенными семечками; греческий салат с огромными кубиками органической феты и свежими листьями орегано из садика Мэри; молодая картошка под его фирменным домашним майонезом с дижонской горчицей, сдобренная зеленым луком, каперсами и укропом; и, конечно, яблочный соус – густой, как желе, с кусочками плодов и сладким ароматом меда и шалфея.

Он повесил пиджак на спинку старого скрипучего стула, который обычно стоял на крыльце, заваленный шарфами и перчатками, и повязал фартук, дважды обернув завязки вокруг подтянутого торса.

Потом поднял нож над головой и попросил минутку внимания. Поискал в толпе глаза Мэри, а когда нашел, широко улыбнулся ей, откинул крышку жаровни и принял эффектную позу; присутствующие бросились за телефонами, чтобы запечатлеть момент.

Из-за жары облака пара было не видно, но воздух мгновенно наполнил умопомрачительный аромат. Гости с наслаждением начали принюхиваться.

Кожа поросенка сильно покраснела, как будто его освежевали, перед тем как насадить на вертел, местами обуглилась до черноты – особенно на кончиках ушей и в уголках ромбовидных разрезов, – но в остальном получилась идеальной, аппетитного румяного цвета, и глянцевито поблескивала в лучах вечернего солнца.

В процессе приготовления поросенок почему-то изменил позу, и теперь казалось, что он застыл в прыжке, скачет и резвится на вертеле; Ричард невольно сглотнул и отвел глаза. Он снова усомнился, не лучше ли было попросить мясника отрезать туше голову или послушать Майкла, взять пилу и самому попытаться ее отделить. Но он знал, что не смог бы этого сделать. Вот и сейчас, стоило Ричарду опустить глаза на жареного поросенка, ему потребовалось собрать в кулак все мужество, чтобы приступить к разделке.

Проще всего оказалось сосредоточиться на ноже, а в сторону головы не смотреть вовсе. Глядя на мирно закрытые глаза поросенка, Ричард невольно вспоминал, как днем ранее его внучка, его Клара, спала у него на груди.

Он поднял глаза и снова встретился с Мэри взглядом. Она наблюдала за ним, и на секунду Ричард задумался, осознает ли она, что он чувствует в этот момент, знает ли о его отвращении к процессу разделки.

Мэри кивнула ему, улыбнулась и подмигнула. Ричард улыбнулся ей в ответ, своей старой подруге, а когда снова перевел взгляд на мясо, чтобы приступить к нарезке, с удивлением отметил, что тошнота отступила.

Теперь от поросенка остался голый остов. От неподвижной головы с обугленными ушами до жилистых задних ножек с позвоночника свисают обрезки мяса, кое-как прикрывающие изогнутые ребра неожиданно маленькой грудной клетки. Но даже теперь вид поросенка вызывает у него дурноту. Ричард отворачивается, хватает со стола первый попавшийся бокал и, плеснув в него красного вина, осушает в несколько глотков.

Подходит к старому креслу матери и падает в него. Вздыхает. Какое облегчение – наконец-то присесть. Он вытягивает ноги перед собой. Усталость наваливается разом, и он понимает, что готов заснуть прямо тут, в саду. Кажется, он и правда превращается в свою мать.

Он хмыкает, не открывая глаз.

До чего все-таки забавно она смотрелась в этом кресле. Он смеется, вспоминая Ирэн за столом. На самом деле кресло подошло идеально: подбородок Ирэн едва доставал до края стола, так что кусочки еды в кои-то веки не падали ей на одежду.

Удивительно, что она вообще была за столом. Ирэн упряма как ослица, если уж что-то решила, то намертво будет стоять на своем. Он унаследовал у нее эту черту. Рози сотворила чудо, уломав бабушку присоединиться к ним за столом. Мать настаивала, что в церковь не пойдет, но Рози уговорила ее хотя бы переодеться в чистое платье и обновить помаду на случай, если она все-таки передумает и захочет заглянуть на праздник. Увидев, что мать при параде, но все равно отказывается выходить к гостям, Ричард психанул, но Рози велела ему успокоиться и сказала, что любопытство возьмет верх, что его мать не останется в доме из опасения пропустить какой-нибудь семейный скандал. Как водится, Рози оказалась права: стоило Ричарду поприветствовать первых гостей и направить их к импровизированному бару, который он возвел во дворе, как его мать показалась на пороге оранжереи, озираясь в поисках того, кто поможет ей одолеть ступеньку и выйти во двор.

Похоже, что праздником Ирэн осталась довольна: она с явным удовольствием восседала в своем кресле, купаясь во внимании и подслушивая чужие разговоры. Ричард уже много лет не видел ее такой оживленной. А чтобы Ирэн так налегала на еду – вообще никогда. Она быстро расправилась с двумя булочками, фаршированными свининой, а потом, к его изумлению, запила их полным бокалом красного вина. Помогая ей пробиться через толпу на кухне, чтобы посмотреть на первый танец Мэри и Иэна, Ричард выразил удивление. Ирэн в ответ вскинула брови и сказала: «Наслаждаюсь последними глоточками свободы».

От ее слов внутри у Ричарда все сжалось.

Как у нее получается так точно выбирать момент для укола?

Ричард давно отрастил прочный панцирь, сделавший его невосприимчивым к критике большей части населения Земли, но шпильки матери неизменно находили брешь в его защите.

Почему ему должно быть стыдно?

Он ведь знает, что поступает правильно. Это оптимальное решение. В некотором смысле – единственно возможное.

Мэри уезжает – что еще ему остается? Перевезти мать в лондонскую квартиру на третьем этаже? Тут и думать нечего – не поднимать же ее каждый раз по лестнице. И даже если они найдут способ, что с того? Разве он не заслужил немного пожить для себя?

Ричард редко размышлял об этом до ее падения. Подобные мысли просто не приходили ему в голову. Может быть, потому что ему никогда не приходилось иметь дело со старостью. Все его близкие люди – отец, Ди, Лиззи – ушли раньше срока. Он всегда считал, что судьба лишила их семью счастья – или несчастья? – переживать тяготы преклонных лет.

Неужели он действительно был так слеп? Настолько сосредоточился на себе, на настоящем, на постоянной борьбе, что не находил времени подумать о будущем? Казалось бы, ему, единственному ребенку в семье, стоило держать подобную перспективу в голове. Но до тех пор, пока Мэри не позвонила и не сообщила, что мать сломала шейку бедра, поэтому придется перевезти ее в дом до полного восстановления, Ричард ни на секунду не задумывался, что недалек тот день, когда ему придется ухаживать за матерью или по крайней мере решать вопросы по организации ухода.

До сих пор он думал о старости редко и, как правило, абстрактно: когда человек дряхлеет, он переезжает в дом престарелых. Теперь речь шла не об абстракции, а о его матери. Но проблема была не только в этом. Хуже всего было другое. Он не только не задумывался о том, как организовать быт состарившейся матери, но и совершенно не представлял собственную старость. Не за горами тот день, когда его детям придется принимать решения, которые коснутся его.

Как поступят с ним?

В доме начинается новая песня. Он узнает «Роллинг Стоунз». Эта композиция была на кассете, которую он часто ставил по дороге в Лондон и обратно.

Сколько раз он ездил этим маршрутом? Они прожили здесь сорок лет, и немалую часть этих сорока лет он дважды в неделю ездил по трассе М11.

В последние года два он почти не садился за руль. Всю жизнь он провел в разъездах, но теперь нужда в постоянных перемещениях отпала. Поначалу он чувствовал себя в ловушке. Злился на Мэри за тот звонок, незадолго до карантина, когда она попросила его приехать. Это нечестно, сказала она, что им с Иэном приходится ухаживать за его матерью, к тому же, если карантин действительно случится, ей бы не хотелось, чтобы Ричард оказался в Лондоне один, запертый в четырех стенах: ей и без того хватает поводов для тревоги, чтобы беспокоиться еще и за него.

Всю первую неделю казалось, что он сойдет с ума – не только от бесконечных капризов матери, но и от осознания, что он вернулся в этот дом. За минувшие годы он не раз оставался на ночь, но, живя здесь постоянно, невольно вспоминал те жуткие месяцы после смерти Ди. Потом у Иэна ухудшилось самочувствие. Первые дня два они не придавали этому значения – списали на стресс от необходимости вести уроки онлайн. Ни кашля, ни температуры у него не было. Потом им позвонили из школы: двух других учителей госпитализировали. Ричард видел панику в глазах Мэри. Признаться, он и сам тогда до смерти перепугался. А потом, не успели они и глазом моргнуть, Иэн оказался в больнице, и Ричарду пришлось одновременно успокаивать Мэри и, полыхая от злости, подбирать идеальное соотношение молока и заварки, которое бы устроило его мать. Это были непростые месяцы, но когда самое страшное осталось позади и Иэна отключили от искусственной вентиляции легких, у новой жизни в изоляции появился определенный ритм. Потом с Даунинг-стрит тонкой струйкой потекли слухи, и Ричард оказался нарасхват. Почти каждый вечер ему звонили с просьбами прокомментировать очередной скандал. Работы было столько, что он купил себе кольцевую лампу и заказал несколько книг с умными названиями: содержимое книжного шкафа Мэри смотрелось в кадре не слишком презентабельно. Постепенно к нему пришло осознание, что он уже много лет не чувствовал такой удовлетворенности от жизни.

Это место всегда было его домом. А через неделю станет домом для кого-то другого.

Ему не хотелось встречаться с людьми, которые приезжали на просмотр. Чтобы не пересекаться с ними, он выходил прогуляться по деревне, уезжал в магазин или просто катался по округе. Мэри последовала его примеру и перед приездом потенциальных покупателей вывозила Иэна на кресле-каталке погулять по историческим достопримечательностям. Об итогах просмотра им отчитывались риелторы и мать. Заинтересованные в основном планировали отремонтировать дом и выгодно перепродать. После строительства жилого массива с доступной инфраструктурой на дальнем краю деревни старые дома стали для застройщиков лакомым кусочком. Этих видно сразу, говорила мать, – тех, кто хочет снести дом или нарезать на несколько квартир. В конечном счете дом ушел молодой семье.

– Приятная пара, – доложила им Ирэн за ужином. – Дети шумные. У нее свой бизнес. Симпатичный маникюр. Чем он занимается, я так и не поняла, но, по мне, так гонору в нем многовато.

По словам риелтора, пара приехала из Лондона. Они искали дом с садом, чтобы дети могли играть на свежем воздухе, и побольше места, чтобы можно было работать из дома.

Ричард был согласен с Мэри – хорошо, что дом отойдет семье, а не застройщику, – но мысль о продаже всколыхнула в нем неожиданную волну ностальгии. Ностальгии и сожаления.

Он всегда считал, что оглядываться назад и оплакивать упущенные возможности бессмысленно. Прошлого не изменишь, так зачем себя терзать? Но продажа дома и предстоящие перемены пошатнули саму основу их жизни. Было бы странно, если бы никто из них, особенно они с Мэри, не вспоминал события, происходившие с их семьей в месте, которое столько лет было для них домом.

Размышляя о годах, прошедших с тех пор, как они с Мэри впервые остановились у этого дома, Ричард не мог не признать, что с ним связано много радостных воспоминаний. Но еще – мучительное отвращение к себе. Он был счастливейшим человеком на свете, но ему всегда было мало. Он без конца ждал чего-то большего, предвкушал новые приобретения и не ценил то, что имеет. Из-за этого детство дочерей прошло мимо него. Из-за этого он до последнего не замечал тревожных сигналов в поведении Ди. Он не был хорошим мужем. А что хуже всего – он промолчал, когда после всего пережитого понял, что все еще любит Мэри и всегда будет ее любить.

Да ты пьян, соображает он, не открывая глаз.

Пьян и вот-вот заснет прямо тут, в кресле.

Ричард трет лицо руками, пытаясь прогнать сонливость.

Из кухни доносится смех. Снова играет «Юритмикс». «Сладкие грезы», любимая песня Мэри. Она вышла в год смерти его отца. Вскоре после того, как он познакомился с Ди. Ричард помнит, как Мэри постоянно напевала ее, хлопоча по дому. Это сводило его с ума.

Что ж, больше она не будет его раздражать. И в этом некого винить, кроме себя самого.