Они сидят на своих тронах во главе стола и хихикают.

– Ни до кого не дошло, представляешь? Ну, про эти стулья. Наши троны.

– Ну и ладно. Не для них старались, в конце концов.

– И то верно.

Левая рука Мэри уютно лежит в его руке. Она слегка сжимает его ладонь.

Тянется к нему, и он подается навстречу. Губы у него мягкие и теплые.

Улыбаясь, Мэри откидывается на спинку, берет бокал и делает глоток.

– Отличное вино, правда? Навевает столько воспоминаний. Настоящая машина времени в бутылке.

Он кивает и тоже поднимает бокал.

– Точно. – Он прикрывает глаза. – Так и вижу, как мы с пресными лицами ковыряемся в тарелках со спагетти.

– Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты взял меня за руку в тот день.

Она отпивает еще вина.

– Это были лучшие спагетти в моей жизни.

Он смеется.

Они чокаются бокалами.

Солнце село, и жара пошла на убыль. Еще достаточно тепло, чтобы обойтись без кофты, но воздух посвежел и одежда больше не липнет к спине.

Платье Мэри получилось в точности как она представляла. Длинное, струящееся. Идеальное. Сине-зелено-красный тартан Макдональдов безупречно подчеркивает фигуру. Утром она волновалась, не слишком ли откровенный выбрала фасон, не будет ли она похожа на полуголый помидор, перетянутый в самых неудачных местах, с пунцовым лицом в цвет тартана. Но все получилось лучше некуда.

Свадьба в церкви.

Вот что, помимо прочего, нравится ей в этом мужчине: он дает ей достаточно времени и личного пространства, чтобы она могла поработать над этими важными для нее отношениями, которые последние сорок без малого лет были задвинуты на второй план. Она благодарна ему за то, что, в отличие от Ричарда, Иэн не ухмыляется, когда она целует его на прощание, выходя из дома воскресным утром.

– У тебя есть Иисус, а у меня – «Клэш»[10]. Нам необязательно во всем соглашаться, чтобы любить друг друга.

Идеально.

Она не хочет говорить это вслух, чтобы не сглазить, но готова рискнуть и подумать.

День прошел идеально.

А теперь, когда жара спала, можно и потанцевать.

Танцуют все!

Во всех помещениях первого этажа гремит музыка. Столовая, гостиная, кухня – все превратилось в танцпол. В них совершенно не узнать комнаты, где дорогие ей люди готовили и принимали пищу, ссорились и любили на протяжении четырех десятков лет. Кухня, которая всегда нравилась Мэри меньше всего, теперь напоминает ночной клуб: минимум света, диско-шар под потолком. В розетку вместо тостера воткнута мигающая гирлянда. Модные туфли топчут линолеум, по которому никогда раньше не ходили в обуви.

Мэри с самого начала решила, что в ее доме никто не будет ходить в обуви. В основном из чувства противоречия – воспоминания о доме свекрови были в тот момент еще свежи, – но с тех пор так и повелось, и теперь даже Ирэн, заходя в дом, просит, чтобы ей помогли разуться. Бывшая свекровь. Теперь никакой свекрови у нее нет. Хотя сможет ли она когда-нибудь до конца освободиться от Ирэн?

Иэн ерзает на стуле, вздыхает, снова пожимает ей пальцы.

– Отдышался? – Она поглаживает его по ладони большим пальцем.

– Не полошись.

Она кивает, не спеша потягивая вино.

– Надо же, как повезло с погодой! Когда мы договорились на сентябрь, я представлял себе море зонтиков. Но отец твой небесный ради нас расстарался.

Мэри морщится.

– День еще не закончился. Может, подождешь до завтра с подведением итогов?

– Боишься сглазить?

– Хотя бы до полуночи. Или до утра. А еще лучше подождать, пока все разъедутся по домам, чтобы уж наверняка.

Он смеется и целует ее в ладонь. По руке разбегаются мурашки удовольствия.

– Разве я глупец, кто не исполняет просьбу своей жены?

«Жены». Мэри Кинг. Ей хочется прыгать от радости.

Хотя воздух посвежел, разогретый за день сад продолжает отдавать тепло. До того места, где они сидят, доносится густой аромат розовых гроздочек волчеягодника, высаженного в горшки у сарая. И за свежесть, и за далеко разносящийся аромат стоит сказать спасибо легкому ветерку. Осень напоминает о себе, природа пытается восстановить естественный порядок. Несмотря на дорогущие стеклянные подсвечники, свечи трепещут и оплывают на ветру, несколько штук погасли. Вокруг свечей расплываются лужицы воска, незаметно прилепляя скатерть к поверхности стола.

Залог не вернут, думает Мэри. Хмыкает и кладет голову мужу на плечо.

Воск не единственное испытание, которому они подвергли арендованные скатерти. Тут и там виднеются круги от красного вина, брызги яблочного соуса и пятна шоколада, особенно плотно сосредоточенные вокруг того места, где сидела Клара, пока Фиби не скомандовала: «Спиногрызы – в постель», после чего внучка покорно перецеловала всех, кого велено, и неохотно позволила Майклу себя увести.

Мэри хотелось бы, чтобы малышня осталась. Она представляла, как возьмет Клару на руки и будет танцевать с ней под Боуи и Джаггера. Но она прикусила язык: Фиби видней.

Мэри задирает голову, лежащую на плече Иэна, и смотрит на дерево.

С колышущимися на ветру ветвями ива гораздо больше похожа на себя.

Господи, как она будет скучать по этому дереву.

Огоньки гирлянды пляшут среди ветвей. Их свет отражается от листьев на водную гладь, играет на запачканной скатерти, на стульях, на них с Иэном.

Ветер совсем слабый – не ветер даже, ветерок. Не то что в ту ночь, когда они впервые проболтали до рассвета при свечах.

Ветви покачиваются так неуловимо, что их движение можно заметить лишь по дрожанию теней на столе. Все равно что дыхание сидящего рядом человека: умом ты понимаешь, что он дышит, но не задумываешься об этом и не замечаешь, пока не положишь ладонь ему на грудь.

Это она и делает: кладет руку Иэну на грудь. Под ладонью стучит сердце: ту-тум. Медленнее, чем когда они ускользнули от гостей в сад.

– Лучше?

– Просто замечательно.

Она знает, что делает это часто. Кладет руку ему на грудь. Иногда – когда он спит. Проверяет, как бьется под ребрами тугой комок мышц, как поднимается и опускается грудная клетка.

Иэн накрывает ее ладонь своей.

– Еще поживу.

Иногда она задумывается, не раздражают ли Иэна эти постоянные проверки базовых функций его организма. Однажды она так и спросила. Нет, не раздражают, ответил он с улыбкой, помотав головой. Эта забавная привычка заставляет любить ее еще крепче, сказал он, потому что доказывает, как он дорог Мэри.

Она знает, что однажды положит вот так ладонь ему на грудь и ничего не почувствует. Она представляет, как стучит костяшками по его груди и слышит только гулкое «тум, тум, тум» в пустой, как у Железного Дровосека, груди.

А может, и нет. Может, Мэри уйдет первой. Может, он, как Ирэн, будет коптить воздух еще много лет после ее смерти, усложняя жизнь приемным дочерям.

Некоторое время назад Мэри осознала, что будет скучать по Ирэн, когда уедет в Шотландию. И по Ричарду тоже. И даже Иэн сказал то же самое. Вот что ее по-настоящему удивило. Ей прекрасно известно, что Иэн всю жизнь считал Ричарда напыщенным ослом. Самовлюбленным модником, который носит бренды и зачесывает волосы на затылок. Тори в душе. «Как и все либералы, на самом-то деле, – говорит Иэн. – Почему нельзя взять яйца в кулак и признать, что ты за правых?»

Как Эмма, думает она. Эмма носит свои убеждения с гордостью. В этом, по крайней мере, есть определенная смелость. В свое время это стало для Мэри настоящим откровением – что она не стала любить Эмму меньше, несмотря на ее позицию, что любовь к своему ребенку перевешивает любые политические взгляды, даже те, которые радикально отличаются от твоих.

Стулья разбросаны вокруг стола как попало: на первых нотах первого танца все, кто еще оставался за столом, побросали десерты и бросились в дом, чтобы посмотреть, как Мэри и Иэн на кухне делают первый пируэт в качестве мужа и жены.

Они танцевали под Донну Саммер; это была еще одна шутка, которая зимой, когда они планировали свадьбу, казалась куда смешнее: первый танец под «Последний танец». Ну ничего, главное, что всем понравилось. Выбор песни был встречен удивленными возгласами. Те, кто знал их давно, наверное, ожидал больше гитарных риффов.

От привычной музыки решили отказаться. Иэн был не прочь, но Мэри сказала, что не хочет порвать платье или запутаться в ногах. На самом деле причина была в ином, но если он и понял, что она беспокоится за его здоровье, то виду не подал. Так или иначе, решение оказалось правильным: импровизация позволяла передать гораздо больше личного. Это был танец-компромисс, танец-договор. Сейчас я позволю себя вести. Сейчас мы отдалимся друг от друга, подыграем толпе, и вот они снова одни, вдвоем, и весь мир растворяется, и остается лишь тепло его тела.

В этом браке, думает Мэри, будет много танцев.

У Иэна урчит в животе. Достаточно громко, чтобы Мэри услышала. Она смеется.

– Ты что, не наелся?

– Еще пара ломтиков свинины в меня, пожалуй, влезет. Мясо получилось что надо. Все-таки он молодец, да?

– Да. Я же говорила, он справится.

– Говорила.

Правду сказать, Мэри тоже сомневалась, когда Ричард предложил взять на себя праздничный стол. Их бракосочетание, конечно, традиционным не назовешь, но чтобы бывший муж невесты разносил канапе – это уж слишком, даже если у жениха на левом плече набит символ анархии.

Но организация свадебного меню воспринималась Мэри как последний совместный проект с Ричардом. Все те месяцы, что они увлеченно обсуждали, чем лучше заправлять картофельный салат – майонезом или греческим йогуртом, Иэн недоуменно морщился, не понимая, в чем причина такой одержимости мелочами. Особенно забавно было наблюдать, как он изображает интерес, когда Ричард рассказывал о своих планах переоборудовать притараненную откуда-то бочку для нефти в огромную жаровню.

– Зачем ему все это? – прошептал как-то Иэн, лежа в постели. – Почему нельзя просто заказать кейтеринг? Он может себе это позволить. Зачем тратить уйму времени на планирование, организацию, подготовку?

Вопрос был резонный. Ричард редко брался за организационные хлопоты просто так, без выгоды для себя. Ну что ты за параноик, возмутилась тогда Мэри. Отчасти потому, что сама не могла избавиться от подозрений. Но, похоже, Ричард все-таки не собирался портить им свадьбу при помощи хитроумного плана. Он просто хотел сделать им приятное. Показать, что он благословляет их брак. Это был его способ выразить любовь.

Теперь от праздничного стола, в который Ричард вложил столько любви и сил, остались одни ошметки. Опустевшие стеклянные миски с налипшими на стенки студенистыми кусочками картошки; широкие глиняные тарелки с жижей из оливкового масла, лимонного сока и крупицами орегано на дне, в котором, как головастики в пруду, плавают помидорные семечки; увядшие листья в салатной заправке в синих керамических блюдах, которые Мэри привезла в конце семидесятых из медового месяца в Тунисе.

Поросенок с закрытыми глазами все еще смахивает на спящего, но почти утратил сходство с животным и производит жутковатое впечатление. На костях почти не осталось мяса. Несколько обрезков мяса лежит на блюде, но большая часть съедена. Толстые ломти, заложенные между намазанными сливочным маслом булочками с горчицей и яблочным соусом, в сочетании с шампанским и гави, в которое она бесповоротно влюбилась в Италии, когда они с Иэном неожиданно для себя сблизились. Вино – тоже подарок Ричарда. К выбору этого подарка он подошел, наверное, ответственнее всего за сорок пять лет знакомства.

Мэри потягивает вино.

– Лето в бокале.

– Последнее летнее вино.

– Вино последнего нормального лета.

Последнее лето, которое они провели за границей. Последнее перед закрытием границ. А за те страшные полгода, что Иэн провел в больнице, она не раз думала, что и последнее в его жизни. Мэри встряхивает головой, отпивает еще. Жуткая мысль, которой не место в день свадьбы. И все-таки, хотя на пальце у нее кольцо, а девочки прекрасно держатся, что-то не дает ей окончательно выдохнуть. Может, надо просто напиться и дело с концом? Может, тогда она перестанет нервничать?

В кухне меняется музыка. Женский голос, электронный ритм – песня явно знакома большинству гостей, потому что дом взрывается радостными воплями. Кто-то взвизгивает. Кто-то восторженно улюлюкает.

В сад просачиваются слова; гости с возрастающим энтузиазмом подпевают экстатическому хору.

Иэн театрально вздыхает.

– Эту попсу ты пропускать не хочешь, да?

– Ну конечно нет. – Она предлагает ему руку, но Иэн мотает головой.

Секунду он собирается с духом, а потом встает сам, без ее помощи. Мэри осторожно касается его локтя, но он отмахивается.

– Не полошись. – Он приобнимает ее, целует в щеку. – Я себя отлично чувствую. Просто собираюсь с духом. Разминаюсь.

Он энергично машет руками, поднимая невидимые гантели. Расправляет плечи, принимает борцовскую позу.

– Готов к Дейву Стюарту и ужасам синти-попа – насколько это вообще возможно.

Она смеется. В тишине сада звук разносится далеко.

– Обожаю твой смех, Мэри. – Его лицо вдруг серьезнеет, впервые за весь день. – Я еще тогда обратил на него внимание. Когда мы только познакомились. Тебя тогда чуть свиньи не затоптали.

– Я их вспоминаю с большим теплом.

Он оглядывается на остатки свиной туши.

– Те свиньи уже давно превратились в бекон.

– Не говори, что у тебя тоже развился бзик по поводу мяса, как у Ричарда.

На этот раз его очередь смеяться. Раскатистый смех, поднявшийся из его груди, быстро переходит в сиплый кашель. Иэн упирается ладонями в стол, чтобы отдышаться; Мэри кладет руку ему на спину, и он не возражает.

– Уверен, что готов танцевать?

Иэн кивает, но не двигается с места. Его взгляд прикован к подсолнухам, ярко пылающим в вазах в центре стола.

Он переводит глаза на нее, и напугавший ее пустой взгляд исчезает так же быстро, как появился. Он улыбается.

– Прости. На секунду вспомнил Лиз.

– А. – Она поглаживает его по спине, сначала широкими кругами, потом все меньше и меньше. – Да. Я весь день про нее думаю.

– Приглядывает за нами. – Он заправляет ей за ухо выбившуюся прядку. – Здорово ты придумала с подсолнухами.

– Ее любимые цветы.

– Да. – Он берет ее за руку. – Пошли, а то пропустим эту твою попсу.

Смех снова подступает к горлу, срывается с губ. Да, Мэри любит посмеяться. Кроме танцев в их браке будет много смеха.

Иэн с улыбкой смотрит на нее и сгибает руку в локте. Он заметно схуднул после больницы и все еще болезненно бледен, но, несмотря на это, он все еще самый красивый мужчина из всех, кого она встречала в своей жизни. Ей нравится крошечная ямка на носу, где когда-то был пирсинг, углубления по обеим сторонам от брови, где было кольцо. От бритой макушки отражается свет гирлянды. Выцветшая синяя татуировка над ухом – единственная, которую видно, когда он в костюме. Мэри всегда поражалась, как Иэн и Лиз умели в два счета мимикрировать под «цивилов». Как, пригладив ирокезы и застегнув рубашки на все пуговицы, они превращались в двух обычных людей в лабораторных халатах, неотличимых от других научных сотрудников в Кембридже.

Мэри берет Иэна под руку, и они вместе идут к дому.

– Вот вы где! – В дверях появляется Ричард; галстук на его шее съехал набок. – А мы вас потеряли. Там Энни началась, самое время порвать танцпол, Мэри!

– Мы идем, идем!

Ричард со смехом приглашает их внутрь. Он еще не пьян, но его движения уже приобрели некоторую сомнительную плавность.

– Даже мама притоптывает ногой под музыку!

– Вот тебе и раз! Не хватало еще, чтобы нас обошла Ирэн. – Мэри подмигивает Иэну и тянет его за собой в оранжерею.