С тихим щелчком притворив за собой дверь, Эмма выскользнула из вестибюля и спустилась по белым ступеням на тротуар. Солнце еще не село, но через каких-нибудь пару недель в это время дня будет уже темно. На смену босоножкам уже пришли закрытые туфли, на смену холодным напиткам – чай. Секунду она потопталась у двери, прикидывая, не вернуться ли в квартиру за шалью, висящей на подлокотнике дивана.

Она посмотрела на небо – как обычно, облачно, но как будто не холодно.

Эмма все еще сомневалась, что готова к английской зиме. Не только потому, что зима в Британии практически не оставляла шансов избежать Рождества в кругу семьи, но и из-за этой бесконечной серости. Дома даже в прохладные дни, когда приходилось набросить кардиган или легкую куртку, небо с октября по февраль оставалось голубым. Эмма загорала в купальнике, когда по всему городу вырастали горки резных тыкв, и пользовалась солнцезащитным кремом, пока соседи развешивали новогодние гирлянды. Зима в Англии означала, что ей предстоит жаться к камину, в котором потрескивают дрова, кутаться в кашемир, носить шерстяные носки и часами прогуливаться по воскресеньям вдоль реки. Ей придется заново учиться радоваться желтеющим листьям.

Эмма не жила в Лондоне с тех пор, как обанкротился «Леман»[9]. Не считая последних трех недель, за почти десять лет она бывала в Великобритании только наездом. Майкл – тот возвращался в страну регулярно ради премьер, интервью и съемок для прессы, и временами она могла составить ему компанию, а заодно навестить папу, маму, Лиз с Иэном, заглянуть к бабушке. Но по большей части Майкл занимался своими делами, а она – своими. Актерство, частенько напоминала она ему, – это твоя работа; то, что я вышла за тебя замуж, не означает, что я должна разделить с тобой карьеру. Эти три недели стали исключением: впервые за десять лет она отступилась от своего принципа и прилетела с ним в Лондон на все время показов.

Иногда она думала: возможно, стоило ездить с ним почаще в первые годы совместной жизни. Она могла бы жить в роскошных номерах, куда он возвращался только переночевать, и гулять по городам, которые он видел урывками на рассвете. Если бы они чаще спали в одной постели, когда их тела были чуточку моложе, может, тогда им бы не пришлось проходить через все, что они пережили за последние полтора года.

Эмма вздохнула и свернула на Мерилибон-Хай-стрит.

В книжном магазине она принялась крутить стойку с открытками в поисках подходящей и, перебирая одну за другой, мысленно морщилась: все до единой можно было воспринять как жирный намек. Распустившийся бутон? Ну уж нет. Фрукт? Ни за что. Дерево? Не худший вариант…

В конечном счете она остановилась на простом графическом силуэте – панораме Лондона. Попросила на кассе ручку, написала его имя и задумалась. Потом, закусив губу, быстро вывела:

«Мы очень тобой гордимся. Ни пуха ни пера! Скоро увидимся. Люблю».

Заметит ли он? Это «мы»?

Она знала, что из-за суеверия Майкл не читает открытки до выхода на сцену, так что ее послание не должно сбить ему настрой.

Она поднесла конверт к губам, решительно вздохнула и подвернула клапан, не заклеивая – на случай, если передумает, – потом нацарапала его имя на обороте и вернула кассиру ручку.

– Я тоже всегда покупаю открытки по пути на день рождения, – заговорщически улыбнулась та.

Эмму всегда удивляло, когда кто-то называл лондонцев нелюдимыми. Это утверждение прямо противоречило ее личному опыту. Люди не прекращали говорить с ней с первых минут после того, как она приземлилась в Хитроу. В очереди на паспортном контроле кто-то спросил, настоящая ли у нее «Биркин», таксист не замолкал всю дорогу от Хаунслоу до Хаммерсмита, и отовсюду, куда бы она ни пошла, на нее сыпались фрагменты чужих биографий. Случайные собеседники с поразительной настойчивостью делились с нею соображениями о погоде и о выходе Британии из Евросоюза, а стоило ей обмолвиться, что она живет в Штатах, – об американском президенте. В Лос-Анджелесе, хотя и принято было улыбаться каждому встречному и поперечному, никто не спешил сунуть нос в твои дела, стоило тебе заказать чашку кофе. В отличие от лондонцев, жители Лос-Анджелеса не испытывали острой потребности обсуждать политику с соседями по коврику на пилатесе.

Даже сегодня, когда она лежала на кушетке, обмирая от тревоги, врач ультразвуковой диагностики увлеченно рассказывал, как собирается подаваться на ирландский паспорт, спасибо покойному дедушке. Обычно Эмма быстро ставила собеседников на место своей политической позицией, особенно тех, кто спешил додумать за нее, но в этот раз промолчала, потому что на экране танцевала клякса. Две ноги. Две руки. Голова и, как заверил ее разговорчивый узист, шея идеальной толщины.

Столько лет.

Столько лет она ждала этих слов.

Конечно, были и другие слова: «Насколько можно судить…», «С точностью утверждать нельзя…», «В вашем возрасте рекомендуется…».

Но эти слова она пропустила мимо ушей. Услышала только:

– Выглядит отлично. Совершенно здоровый плод.

Эмма улыбнулась кассирше и поблагодарила за ручку.

– Это не на день рождения. Мой муж играет в Национальном театре. У них сегодня премьера, и я хочу рассказать ему, что беременна.

Женщина вытаращила глаза.

В груди потеплело. Эмма всегда умела преображать атмосферу голыми фактами и наслаждалась этим своим умением. Она любила дождаться, пока очередной желчный товарищ Фиби по Кембриджу закончит свою тираду об Ираке, прежде чем начать перечислять нарушения прав человека, допущенные при Саддаме Хусейне. А на тусовках в Голливуд-Хиллз, когда кто-нибудь неизбежно упоминал трамповскую стену, она ловила не меньший кайф, чем ее собеседники – от вейпов с экстрактом разрешенной в их краях марихуаны, когда хладнокровно отмечала, что такое яростное неприятие этой идеи вполне объяснимо, ведь все присутствующие активно пользуются дешевой рабочей силой, доступной благодаря лазейкам в иммиграционных законах.

– Вы жена Майкла Реджиса?

Эмма затылком ощутила, как в очереди за спиной в ее сторону поворачиваются головы.

– Да.

Губы сами собой сложились в улыбку, которую она репетировала как раз для таких случаев.

– А я сразу подумала: лицо как будто знакомое. Майкл Реджис, надо же! Очень его люблю.

– Да, – сказала Эмма. – Я тоже.

К тому времени как Эмма добралась до Мерилибон-лейн, туфли начали натирать. Она выставила руку и поймала такси. Пешком вышло бы гораздо быстрее, но она понимала, что не сможет разуться еще несколько часов.

В густом урчании черного такси, в негромком пофыркивании мотора было нечто успокаивающее. Перегородка из оргстекла избавляла от необходимости поддерживать разговор. Лондонские кэбы Эмма любила. В Лос-Анджелесе она редко пользовалась услугами такси – только если машину заказывали для Майкла. Она терпеть не могла неестественно плавный ход гибридов, так популярных у таксистов; они скатывались с горки, как санки, и будто парили над дорогой, оторвавшись от земли. Эмма любила водить сама и, поскольку почти не употребляла спиртное, никогда не отказывалась развезти знакомых по домам после вечеринки.

Машина свернула на Уигмор-стрит – в противоположном направлении от театра. Эмма подалась вперед и постучала по стеклу, отделяющему ее от водителя. Переговорное устройство зашипело.

– Я сказала, к «Национальному». К Национальному театру.

– Да, мэм. Там из-за стройки сплошная пробка. Поедем через Парк-лейн и свернем у Вестминстера.

– А, хорошо. Спасибо.

Она снова откинулась на сиденье. Вестминстер. Надо будет позвонить отцу. Она в Лондоне уже почти месяц. Возможно, теперь, когда у нее отлегло от сердца и она больше не чувствует себя курицей, тайком высиживающей яйцо, ей будет не так страшно покидать пределы квартиры. Теперь, с началом показов, Майкл будет проводить вечера в театре, а потом наверняка околачиваться до утра в закрытых клубах Сохо. Можно поужинать с отцом, познакомиться с очередной пиявкой, которая присосалась к его кредитке. Хорошо бы выбраться в Бирмингем, к Рози, или пообедать с мамой в Кембридже. Но это большой стресс, можно ли ей так волноваться? Да, срок в двенадцать недель обнадеживает, и с каждым новым вздохом дышится свободнее, но лучше оградить себя от лишних переживаний. Встреча с семьей однозначно попадает в категорию лишних переживаний. Ей вовсе не хотелось повторения прошлого раза, к тому же впереди Рождество, а уж там ей не отвертеться. Прилетев в эту страну, она лишила себя всех отговорок.

Если бы только у Майкла была семья.

Такси протащилось через Грин-парк, обогнуло Букингемский дворец, перед которым позировали с селфи-палками последние летние туристы.

Чувство вины. Как все-таки отвратительно – желать, чтобы у мужа были близкие родственники, только чтобы избежать общения с собственной родней. Она никогда не расспрашивала Майкла, а сам он почти не поднимал эту тему. Год или два назад он крупно поссорился с сестрой, но с их британского счета первого числа каждого месяца до сих пор списывалась внушительная сумма, оформленная на ее имя. Порой, когда Эмма делилась с ним негодованием по поводу своей родни, она замечала, как сдержанно кивает муж, и понимала, о чем он думает: «И это ты считаешь поводом для жалоб? Как же тебе повезло». Она знала это, потому что раньше Майкл заявлял такое вслух. До того как они начали ходить к семейному психологу, он не кивал, а говорил в лоб: «У тебя лучшая семья на свете, Эмма», и очередная размолвка с матерью быстро тускнела на фоне более острой темы, потому что они неизбежно переключались на обсуждение Фиби, и все заканчивалось ссорой.

Несмотря на душевную и физическую боль последних трех лет, у пережитого ими была одна светлая сторона: ссоры остались в прошлом. Порой Эмме казалось, что, если бы не попытки завести ребенка, их брак развалился бы еще в две тысячи шестнадцатом. Она чувствовала, что Майкл с удовольствием маршировал бы по улицам в компании ее сестры и толпы разгневанных женщин, напялив розовую вязаную шапку с кошачьими ушками, или размахивал синим флагом с желтыми звездами на улицах Лондона. Но вместо этого он был с ней. Он держал ее за руку, переживая вместе с ней очередную утрату. Он был рядом, пока она истекала кровью в ванной очередного отеля. Перед сном он, как молитву, слушал вместе с ней запись сердцебиения на телефоне. Того самого сердцебиения, которое однажды взяло и прекратилось, словно все это время было игрой их воображения.

Это были самые сложные, худшие годы ее жизни, но они укрепили их брак. Разделенная боль сблизила их, и теперь – наконец-то – впереди забрезжила надежда оставить эту боль в прошлом.

Такси протиснулось между антитеррористическими столбиками и покатилось по Бердкейдж-уолк вдоль Сент-Джеймсского парка. Начало смеркаться; порыв ветра швырнул в ветровое стекло охапку листьев, опавших раньше срока. Они закружились, как стая коричневых птиц, и разлетелись в стороны.

Эмма накрыла живот ладонями и зажмурилась.

Не надо было думать о прошлых утратах. Казалось, что это опасно, что воспоминания могут спровоцировать новую боль. Вместо этого она попыталась обратить мысли к надежде. Манифестировать свои желания, как учили друзья из Лос-Анджелеса. Она стала думать о доме. О будущем.

Вечерний свет струится в окна, в воздухе стоит чистый ненавязчивый аромат. Она любуется морем на закате, придерживая теплый кулек на плече, в сковородке шипит лук, Майкл возится на кухне в глубине дома, напевая себе под нос. Она попыталась представить отпечатки маленьких ног на песке и смеющегося ребенка, которого они с Майклом раскачивают за руки: «Раз, два, три… уи-и-и!» Потом она представила, как улыбнется мама, заслышав топот крошечных туфелек на дорожке, ведущей к увитой мальвой передней двери, и как она охнет, когда подхватит на руки свою первую внучку и закружит ее, и как босые тоненькие ножки будут болтаться в воздухе.

В этих картинах будущего Эмма всегда представляла девочку – наверное, зря, потому что ей говорили, да она и сама читала, что, если перегнуть палку с конкретикой, манифестация может не сработать. С другой стороны, она также читала, что манифестация не сработает, если мечта будет недостаточно конкретной.

Раньше она относилась к подобному скептически. Манифестация желаний. Она бы подняла на смех любого, кто осмелился бы завести речь о чем-то подобном. Вся ее жизнь строилась на цифрах – на аналитике и данных, а не на чувствах и магическом мышлении, не имеющем под собой научных обоснований. Но шесть лет жизни в Голливуде не проходят бесследно. Она все чаще тянулась к гладкой капельке кварца, которую носила на шее, все чаще писала в дневнике о еще не наступивших событиях в настоящем времени. Она бы сгорела со стыда, если бы этот дневник попался на глаза ее друзьям из Сити или коллегам в других точках мира, но это действительно ей помогло. И манифестация помогла тоже, подумала она, поглаживая живот.

Некоторое время назад она с удивлением обнаружила, что, хотя воображение очевидно склонялось к одному варианту, ей все равно, какого пола будет ребенок. Раньше она считала, что так не бывает. Когда знакомые женщины потирали растущие животы и в один голос пели: «Если честно, нам все равно, лишь бы здоровый», она улыбалась, а про себя думала: врешь, потому что иначе и быть не могло. Предпочтения есть у всех. Но теперь, на третьем месяце беременности, она вдруг поняла, что никаких предпочтений у нее нет. Ей действительно было все равно – лишь бы здоровый.

Она переползла на другую сторону сиденья и прильнула к стеклу, чтобы посмотреть на Биг-Бен. Башню окружали строительные леса, скрывая ее величие за металлическими скобами и пластиковой пленкой. Но фасад было видно, и она смогла разглядеть время. Шесть сорок. Придется идти сразу к служебному входу, чтобы успеть передать Майклу открытку до половины восьмого. Она тяжело вздохнула, представив, как будет протискиваться через толпу поклонниц. Он все равно не станет вскрывать конверт до окончания спектакля – так, может, не мучиться и вручить открытку в баре?

Все это было ей чуждо. Слава, погоня за славой и прозаическая ее сторона, с которой ей пришлось познакомиться за эти шесть лет. Она никогда не стремилась к славе. Фиби в детстве хотела стать то рок-звездой, то знаменитой актрисой, то премьер-министром, то известной писательницей, но Эмму всегда мутило от мысли о популярности. То, что ради жизни с любимым мужчиной придется каждый день мириться с его популярностью, стало для нее неприятным сюрпризом. По большей части она делала вид, будто ничего не происходит. Старалась сосредоточиться на преимуществах, которые приносил успех Майкла и ее собственная карьера: красивый дом, путешествия, деньги. Обо всем этом она мечтала. Но иногда реальность напоминала о себе, и служебный вход был частью этой реальности. Одно время в Лос-Анджелесе, прежде чем они перебрались в Малибу, девушки толпами осаждали тротуар под окнами их квартиры в Западном Голливуде; однажды мама звонила ей, чтобы сообщить, что видела ее в бабушкином выпуске «Хеллоу!». Но когда Майкл сделал ей предложение, Эмма сказала: да, я выйду за тебя, но не за репортеров и охотников за сенсациями. Он поцеловал ей руку и надел кольцо. Потом поднялся с колен и сказал: «Забавно, Фибс всегда говорила, что согласилась бы выйти за меня исключительно ради славы». Вот так, в день ее помолвки, младшая сестра вновь ухитрилась напомнить о себе. Так же, как делала всю жизнь.

Не исключено, что Фиби тоже придет. Это их с Майклом традиция – ходить друг к другу на премьеры и сидеть в первом ряду. По крайней мере, была, пока Фиби не променяла актерскую карьеру на описание своих любовных похождений в мировой прессе. Эмма не задумывалась об этом раньше, но, когда такси пересекло мост и расстояние до театра начало сокращаться, у нее засосало под ложечкой от мысли о вечере в компании сестры.

В прошлом году Эмма видела Фиби всего однажды, в начале весны, когда они с Майклом приезжали на интервью перед премьерой.

Она знала, что Фиби ждет их в лобби отеля, но все равно удивилась тому, как быстро нашла ее в толпе, как только двери лифта открылись. Она стояла вся в черном, с темными волосами ниже плеч – такая же, как всегда, но неуловимо изменившаяся. Скулы ее заострились, под глазами залегли глубокие тени.

Еще до прошлогоднего скандала Эмма запретила себе беспокоиться о проблемах Фиби с алкоголем. Прошли те времена, когда она совала сестре пальцы в глотку и поливала ее обмякшее тело холодной водой из душевой лейки. Но, увидев ее такой, она едва не упала; волна давно дремавшей любви всколыхнулась в ней, заставляя сердце биться чаще; ей захотелось схватить сестру за плечи и трясти, пока она не прекратит разрушать себя. Пока она не прекратит разрывать ей сердце.

Майкл ломанулся через лобби и заключил Фиби в свои фирменные медвежьи объятия, но Эмма осталась в стороне и отводила глаза все время, что они обнимались, и не только потому что злилась. Она всегда старалась – по мере своих сил – не лезть в их дружбу. Знала, что, вопреки всем заверениям, Фиби тяжело пережила тот факт, что сестра сошлась с ее лучшим другом. Откровенно говоря, Эмма до последнего не сознавала, насколько тесно, несмотря на редкие встречи, переплетены жизни Майкла и Фиби, а когда осознала, отступать было уже поздно. Даже теперь, спустя четыре года в браке, Эмма временами думала об их общих воспоминаниях, о непонятных ей шутках и стенографической болтовне, создающей ощущение, что они говорят на другом языке, – и чувствовала себя лишней, и ужасно ревновала. Поэтому она отстранилась от всего этого, позволив им и дальше переписываться на своем тайном языке и пересылать друг другу твиты людей, которых оба не без удовольствия осуждали. В конце концов, это она, Эмма, засыпала с ним рядом каждую ночь. Это ее он позвал замуж. Ее держал за руку при каждом извлечении яйцеклетки и переносе эмбрионов, при каждом звенящем в ушах «не прижился», при каждой сокрушительной утрате.

Наконец Майкл выпустил Фиби из объятий, и та повернулась к Эмме. Уголки ее губ растянулись в полуулыбке.

– Привет, Эми.

Она коротко кивнула в знак приветствия.

– Фиби.

Она знала, что это невежливо, но не собиралась притворяться, будто все обиды забыты только потому, что накануне, отходя ко сну, сестра догадалась закусить традиционную бутылку водки пачкой парацетамола.

Обед прошел непривычно тихо. Говорил в основном Майкл – пытался заполнить повисшую между ними густую, как дым, тишину.

От Эммы не укрылось, как запиналась Фиби, делая заказ, как она краснела, рассказывая, насколько изменился Лондон и какая удача, что знакомый отца по старой дружбе отдал ей колонку, и что она подумывает попробовать себя в крупной форме. И тут Эмма вдруг поняла, что кипучая энергия, которую она всегда считала частью характера Фиби, на самом деле поднималась со дна бутылки. Она так давно не испытывала сочувствия к сестре, что это чувство показалось ей незнакомым, и все-таки в полумраке этого кондиционированного до стерильности безлюдного ресторана Эмму кольнула жалость.

Такси медленно тащилось вдоль сквера у «Лондонского глаза». Эмма цеплялась за желтый поручень у окна, упираясь пятками в пол, когда водитель в очередной раз бил по тормозам перед нерасторопными пешеходами, не ожидавшими увидеть на проезжей части автомобиль.

Они проехали мимо кинотеатра Британского института кино. Эмма вытянула шею, разглядывая в заднее окно длинные окна и толпы, стекающиеся к Саутбэнку. Многие из этих людей идут посмотреть на ее мужа. Она начала было высматривать в толпе Фиби, но тут такси съехало на обочину, переговорное устройство ожило, и таксист сообщил стоимость поездки.

В зале приглушили свет, и перешептывания стихли. Зазвучали ударные: один, два, три – и свет погас окончательно, погрузив театр в непроглядную темноту. Зрители затаили дыхание, слепо вглядываясь перед собой.

Кресло рядом с Эммой осталось пустым, и она испытала одновременно облегчение и разочарование. Она вздохнула и вытянула перед собой ноги, скрестив лодыжки; голого свода стопы коснулась мягкая выделанная кожа туфли.

Снова вспыхнул свет, и на этот раз посреди сцены стоял Майкл. Со стороны можно было подумать, что он обнажен, но Эмма знала, что под черной жижей, доходящей ему до пояса, на нем надеты трусы. Образ был очень эффектный, как он и обещал. По всей сцене, от края до края, колышется блестящая пленка нефти, посреди которой в бирюзовом свете софитов стоит человек, по пояс погруженный в черную жижу.

Она уже знала, какие фотографии заполнят завтрашние передовицы. Рука Майкла, стиснутая в кулак, прежде чем окончательно скрыться в черной пучине, будет на обложках всех еженедельных журналов, посвященных искусству.

Она читала пьесу. Прекрасный, умный текст. И вдобавок очень хорошо написанный, очень поэтичный, и Майкл правильно сделал, что согласился на роль, пусть Эмме и пришлось ездить на последний перенос эмбриона одной, пока он репетировал в Лондоне. Эта роль могла – как не уставал повторять его агент во время первого созвона по видеосвязи – «определить его карьеру на годы вперед». Постановка обещала стать хитом, новой вершиной того искусства, которое угождало коллективной тяге к самобичеванию перед лицом глобального потепления.

Она оглянулась на лица зрителей, окрашенные в бирюзовый цвет. Полегчает ли им, когда черная глянцевая жижа сомкнется над головой ее мужа? Когда он будет хватать воздух ртом, постепенно погружаясь в тончайший слой жидкой полимерной смолы, которая покрывает натянутую над сценой мембрану, – станет ли его последний вдох толчком, который подстегнет их к действию? Быть может, завтра они действительно бросятся со свежими силами сортировать пластиковые бутылки, но едва ли их запала хватит надолго.

Возможно, так на нее повлияла перспектива стать матерью, но до недавнего времени Эмма не верила, что изменение климата вызвано человеческой деятельностью. Никакого «воинствующего отрицания», как восхитительно выразилась однажды Рози, в этом не было. Эмма признавала, что климат меняется, что ледники тают, а уровень моря растет, но не встречала ни одного факта, который бы доказывал, что все это не естественные цикличные процессы, а результат человеческого вмешательства; в конце концов, температура уже повышалась раньше. Мир пережил даже ледниковый период. Впрочем, приходилось признать, что свежие данные о выбросах довольно убедительны.

Но она не понимала, как крошечная привилегированная группа людей, которым повезло оказаться сегодня в этом зале, может повлиять на ситуацию, на пару недель изменив своим привычкам. Если проблема действительно существует, нужны системные изменения. Люди должны верить, что это в их интересах – действовать, обсуждать, голосовать, вкладывать деньги и силы в борьбу. Такое массовое переосмысление требует огромной работы над общественным мнением. Эмме всегда нравились подобные задачи. Но, по ее опыту, люди соответствующих политических взглядов быстро тушевались, когда речь заходила о массовой пропаганде. К тому же у них никогда не было финансирования, доступного их оппонентам.

Она обняла живот рукой, глядя на сцену, на отца ее ребенка. Пьеса близилась к концу; за полгода бесконечных репетиций Эмма и сама заучила текст наизусть. Теперь на поверхности оставалось одно лицо. Установленное сверху зеркало отражало черную нефтяную гладь, в которую Майкл медленно погружался.

– Мы просто стремились к счастью. – Голос Майкла разносился по всему залу. – Кто же знал, что оно так дорого обойдется?

Из его горла вырвался булькающий звук, и над лицом сомкнулась черная жижа.

По залу прокатился потрясенный вздох, и Эмма ахнула вместе со всеми – хотя прекрасно знала, что Майкл глотнул не нефти, а меда, подкрашенного пищевым красителем. К горлу подкатил ком, глаза защипало от слез.

Это все гормоны. Обычно ее не так-то просто растрогать.

Зрители повскакивали с мест и бурно зааплодировали; Майкл, широко улыбаясь, подбежал к краю сцены. Он уже успел стереть с себя большую часть черной жижи, переливающейся в глубине сцены, и натянуть мешковатые спортивные штаны. На шее висело полотенце, но подбородок и внутренняя часть руки все еще поблескивали крашеным медом, когда на них падал свет.

Эмма тоже встала и зааплодировала. Лицо было мокро от слез. Сердце гулко колотилось от гордости.

Выходя на поклон, он зашарил глазами по ее половине зала. Их взгляды встретились; его улыбка стала еще шире, и Эмма почувствовала, как сквозь ее тело прошел разряд тока. Совсем как много лет назад, под ивой в мамином саду.

Она загорала – точнее, лежала в тенечке в купальнике. Стояла жара – самое начало июля, несколько дней до дня рождения Фиби. После прохладной дождливой весны в Манчестере и первых оживленных месяцев в Сити Эмма переносила жару особенно тяжело. Вконец вымотавшись, она с радостью ухватилась за возможность провести выходные дома, подальше от новой жизни в Лондоне, которая, возможно, ей все-таки не совсем подходила.

Помнится, она читала «Жену путешественника во времени» и пила холодный сладкий чай, когда впервые услышала мужской смех, которому вторило попугаичье верещание Фиби. А потом они показались в дверях оранжереи – Фиби и ее приятель, приехавший заночевать у них перед паромом, который доставит их к стартовой точке двухмесячного путешествия по Европе. Вот так Эмма впервые увидела Майкла. В тот момент она не знала даже его имени, но ее тело отреагировало раньше, чем она успела понять, что происходит: прилив энергии, вспышка желания, похожая на удар молнии.

– Это, как видишь, моя сестра. – Не глядя на Эмму, Фиби махнула рукой в ее сторону. – Эммелин. Эмма. Эми.

– Привет, Эммелин-Эмма-Эми. Я Майкл.

– Привет.

Она подняла очки на лоб, сознавая, что от жары лицо у нее наверняка красное и потное. А потом он улыбнулся, и по ее спине прошла новая волна желания. Разряд тока. Какое-то животное чутье подсказало, что это очень важный, поворотный момент ее жизни.

– Вот и познакомились. Пошли, покажу тебе пути отступления.

Фиби потянула Майкла за собой, он вскинул бровь и поплелся за Фиби к калитке. Эмма снова опустилась на покрывало, прислушиваясь к удаляющемуся голосу сестры и бархатистому смеху Майкла. Их голоса давно стихли за шелестом ивовых листьев, а она все лежала не шевелясь и, распахнув удивленно глаза, прислушивалась к странному ощущению в теле.

Майкл скрылся за кулисами во второй раз, и зажегся свет. Зрители начали вставать, захлопали сиденья, загудел восхищенными возгласами зал. Эмма осталась сидеть, наблюдая за ручейком людей, которые потянулись к сцене в надежде потрогать блестящую поверхность. Но от «нефти» их отделял широкий полукруг авансцены, куда Майкл выходил на поклон.

Зал почти опустел, не считая нескольких человек, задержавшихся обсудить впечатления. Эмма поднялась с кресла и взяла сумочку. Повернула золотую застежку, откинула клапан и залезла во внутренний карман. Достала снимок со скрининга, который ей выдали в клинике на Харли-стрит, сунула в конверт, лизнула край. Заклеила.

– Пойдем-ка поищем твоего умного папу.

Примерно в середине зрительного зала от кресла к креслу ходила уборщица и собирала в черный пластиковый мешок оставленный зрителями мусор. Когда Эмма проходила мимо, она выпрямилась и улыбнулась.

– Потрясающе, правда? Так ждала эту постановку, вы не представляете. Я от него просто без ума. – Женщина деланно обмахнулась ладонью.

– Да, – сказала Эмма. – Я тоже.

Интермедия

Клара опускает ладони в корзину с желтыми лепестками. Водит рукой по кругу, как будто варит цветочный суп.

За ее спиной гулко захлопывается большая деревянная дверь, и становится темно.

Клара оборачивается и, задрав голову, смотрит на бабусю. Глаза потихоньку привыкают к темноте, и ей удается различить лицо. Бабуся очень нарядная. Волосы завиты в кудри и убраны наверх, как корона. Теперь, с закрытой дверью, становится еще заметнее, как вкусно от нее пахнет: цветами, деревом и тортом.

Бабуся поворачивается к новой тете, которая прилетела из Америки. Они шепчутся; тетя поправляет бабусе волосы, а потом достает из кармана тюбик помады, снимает крышечку, ставит несколько точек на бабусиных губах и растирает мизинчиком.

Клара тихонько гладит рукой шелковистый подол бабусиного платья. Ведет пальцем вдоль одной из красных полосок, крест-накрест пересекающих зеленые, белые и черные квадраты.

– Пойдем, солнышко.

Тетя Рози приседает на корточки у арки, ведущей вглубь церкви, и манит ее к себе.

– Ты готова?

Она оглядывается на бабусю. Бабуся улыбается, и глаза у нее ярко блестят, как будто она вот-вот заплачет.

– Ты моя умница, Клара. Я буду на тебя смотреть.

Клара поворачивается к тете Рози и кивает. Она готова.

Она выходит из темноты на свет.

Тетя Рози, все еще сидя на корточках, берет ее за плечи.

– Все помнишь? Когда начнется музыка, я возьму тебя за руку и поведу вон туда. – Она показывает вперед, на проход между рядами скамей, где Кларе надо будет повернуться и подойти к дедушке Иэну. – А оттуда – как мы репетировали. Шажок. Два шажка. Шажок. И не забывай разбрасывать лепестки. Поняла?

Клара не успевает кивнуть, потому что начинается музыка, громкая и со смешным присвистывающим звуком – такой же Клара слышала от дедушки Иэна, когда он приезжал погостить прошлым летом. Клара узнает мелодию: под нее они вчера репетировали. А еще папа громко включал ее на кухне, чтобы проверить колонки.

Тетя Рози протягивает руку. Клара тихонько гладит шарик, проверяя, крепко ли тот привязан к корзинке, и позволяет взять себя за руку.

Когда она поворачивается лицом к передней части церкви, тетя Рози отпускает ее руку, и музыка сменяется хоровым пением: ту же песню они все пели вместе, когда шли к церкви. Потом все начинают смеяться, и Клара, на секундочку струхнув, хочет убежать. Но тут среди незнакомых лиц она видит маму и папу – они стоят дальше по проходу и улыбаются ей. Мама кивает и куда-то показывает. Проследив за ее пальцем, Клара видит дедушку Иэна. Он стоит на том же месте, что и вчера, только на этот раз без палочки. На нем нарядная юбка, тоже в клеточку, как бабусино платье, но другого цвета. Рядом с ним стоит дядя-викарий, с которым они вчера репетировали, на нем тоже нарядное разноцветное платье. Клара улыбается и идет дальше.

Теперь ей даже нравится, что все на нее смотрят.

Вон стоит дядя с рыжими волосами, завязанными в хвостик, с которым разговаривала на солнышке мама. А вон тот дядя был здесь вчера, он разговаривает так же смешно, как бабуся и дедушка Иэн. А вон парень тети Рози, Даниял, он доктор и лечит деток, таких же, как она, только больных.

Клара бросает на серый каменный пол лепестки, как ее учили. А потом, когда доходит до конца, музыка снова меняется; мама подхватывает ее на руки и шепчет на ухо:

– Умница. Я тобой горжусь!

А потом появляется бабуся. Она держит под руку тетю из Америки и идет по лепесткам, которые разбросала Клара, а в руке у нее громадный букет подсолнухов. Клара никогда в жизни не видела, чтобы бабуся так широко улыбалась. Проходя мимо нее, бабуся подмигивает, но тетя из Америки даже головы не поворачивает и совсем не улыбается, как и по дороге в церковь.

Когда бабуся встает напротив дедушки Иэна, музыка заканчивается, и несколько секунд они просто стоят в тишине и улыбаются друг другу. Раздается какой-то странный звук – Клара поднимает глаза и видит, что мама плачет и ее слезы капают Альби на макушку. А потом она замечает, что папа тоже плачет. Какая-то тетя на скамейке за ними промакивает глаза платочком, и на нем остаются черные пятна туши.

Дядя-викарий начинает громко говорить, а потом отовсюду раздается шорох листов, все встают и поют песню про то, как надо любить животных больших и маленьких. А когда песня и свистящая музыка заканчиваются, все снова шумно садятся. Папа подхватывает Клару под мышки и сажает на жесткую подушечку, которую положил на скамью, чтобы Кларе было видно бабусю. Дальше церковный дядя долго читает книгу про Господа и семьи, и его громкий голос отражается от стен. Клара тянет папу за рукав и спрашивает, когда будет шоколадный торт. Она спрашивает шепотом, но папа все равно на нее шикает. Клара чувствует, как у нее собирается складками лоб и начинает дрожать нижняя губа, но тут папа отвязывает от стоящей на полу корзинки шарик и дает ей.

– Сиди тихо.

Она прижимает шарик к груди и сдавливает так, чтобы воздух перемещался из одной половинки в другую, пока бабуся и дедушка Иэн по очереди повторяют за церковным дядей.

А потом все начинают хлопать. Бабуся и дедушка Иэн целуются. Они целуются так долго, что все снова начинают смеяться. Папа вставляет пальцы в рот и громко свистит, и мама говорит: «Майк!» – и Альби начинает плакать.

После прохладной церкви кажется, что снаружи стало еще жарче. Вокруг громко разговаривают, а некоторые гости наклоняются и обращаются к Кларе. Один дядя даже пожимает ей руку.

– Прекрасная работа, юная леди.

– Какая ты умница.

– Бабушка, наверное, так тобой гордится!

– Она не бабушка, а бабуся.

– О-о-о, поглядите, какая спорщица! Яблочко от яблоньки!

Кажется, что разговоры никогда не закончатся, а Кларе уже хочется кушать. Она садится на ступеньки церкви, рядом с папой, который подбрасывает Альби, чтобы тот перестал плакать. Клара проводит рукой по коленке. Ладонь легко скользит по ткани. Кларе очень нравится это платье, точь-в-точь как у Белль из «Красавицы и Чудовища».

Ее вдруг охватывает странное чувство, как от щекотки. Клара поднимает глаза и замечает, что на нее внимательно смотрит тетя из Америки. Она стоит в стороне от других гостей, у покосившихся надгробий, и от ее руки поднимается дымок. Клара улыбается и машет ей. Но тетя не реагирует, а просто продолжает смотреть. Щекотка в груди усиливается. Теперь Клару немножечко тошнит.

Но тут из дверей у нее за спиной выходят бабуся и дедушка Иэн, и все снова бросаются их поздравлять. И в воздухе кружатся желтые лепестки.